Поколение как социальный и культурный институт

Сегодня нам термин «поколение»кажется само собой разумеющимся. Хотя поколенческая социологическая концепция сформировалась сравнительно недавно — в середине ХХ века. Немецко-британский социолог и философ Карл Мангейм в 1928 году в «Кельнском ежеквартальнике по социологии» опубликовал статью «Проблема молодежи в современном обществе». Тогда эссе осталось почти незамеченным, но после того как в 1952 году оно было переведено на английский, теория поколения Мангейма легла в основу нового — поколенческого — направления в социологии.

Для этого были объективные предпосылки. Так называемая новая капиталистическая современность, особенно со второй половины ХIX века, в корне изменила понятие жизненных этапов человеческой жизни — временное жизненное пространство было подчинено довольно жестким правилам и нормам, устанавливаемым и регулируемым социальными институтами (просвещение, рынок труда, институт брака и т. п.).

До эпохи упомянутой современности жизненные этапы и поколения в основном воспринимались через призму мифа или этнографии. Мангейм же от этнографическо-мифической трактовки поколений перешел к научно обоснованной социологической. Он попытался избежать слишком прямолинейного статистического биологизма, но его не устраивала и идеалистическая, и даже в некотором роде иррационально спекулятивная идея аристотелевской концепции «энтелехии», которую можно понимать как некий воодушевленный «дух времени». Идея «энтелехии», присущая немецкой теории конца XIX века, не учитывает экзистенциальное пространство между физическим и умственным, в котором действуют социальные силы. Поэтому поколенческий вопрос, по словам Мангейма, должен решаться исключительно на уровне социологического анализа¹.

Например, рассуждая о феномене конкуренции, Мангейм, как впоследствии и французский социолог Пьер Бурдье, в духе традиции веберианской социологии задается вопросом — как на интеллектуальную жизнь в обществе воздействует система распределения власти и статуса? Он прибегает к термину «места», «хранилища» (нем. „lagerung“), обобщая те особенности, которые присущи индивидуумам не по их воле, а потому, что они размещены «здесь», а не «там» в континууме.

В этом смысле «поколение» по своей структуре сравнимо с понятием «социального класса», потому что индивидуумы, близкие по возрасту, так же, как и индивидуумы, оказавшиеся в среде и этосе одного социального класса, будут иметь некие схожие личностные характеристики. Их тоже соединяет специфический жизненный опыт. Поколение, как и социальный кла��с, ��анимает специфическое «место» как в хронотопе, так и в экономической структуре общества и структуре распределения статуса. И это «место» впоследствии воспринимается индивидуумами как их «судьба», потому что пребывание в этом «месте» — экзистенциальном времени-пространстве — не похоже на членство в какой-нибудь организации, которое можно просто прекратить, выйдя из этой «организации». Это данность, превышающая самого индивидуума.

Любая группа индивидуумов, находящаяся на одной классовой ступени, в силу повторяющегося опыта, видит и воспринимает общество схоже. Но в тоже время интеллектуальный и эмоциональный опыты, доступные членам некоего общества, «не даются» в равной силе и одинаково всем, потому как каждый социальный класс имеет доступ только к одному, специфическому, ограниченному слою «данных», причем и связанных только с конкретными аспектами классового положения конкретного индивидуума².

«Поколение», по словам Мангейма, является некой идентичностью места, соединяющего воедино «возрастные группы», «вставленные» в колею исторически-социальных процессов. Все-таки поколенческая идентичность не является заранее определенной внешними факторами, неизменяемой, статичной. Она более или менее пластична и формируется отчасти в процессе перехода опыта от одного поколения к другому, а так же в результате «переслоения» разных опытов и обращения к общественной памяти.

Немецкий историк, культуролог и антрополог Алейда Ассман разделяет социальную и коллективную память. О социальной памяти она говорит: «Каждый человек формируется под воздействием ключевых исторических событий своего времени независимо от того, разделяет он или нет с другими представителями своей возрастной когорты те или иные убеждения, установки, мировоззренческие взгляды, социальные ценности и культурные парадигмы. Это означает, что индивидуальная память определяется не только собственным временным диапазоном, но и более широким горизонтом поколенческой памяти, от которого зависят формы проработки индивидуального опыта. <…> у разных возрастных групп формируется своя память, которая зависит от опыта собственных переживаний; соседствуя и противопоставляя себя друг другу, эти возрастные группы отличаются видением мира, отсюда между ними возникают напряженности, трения и конфликты <…> При ретроспективном взгляде обнаруживается, что сменой доминирующего поколения рассеивается определенная атмосфера надежд и опасений…»³

Совсем другую функцию памяти, влияющей или пытающейся влиять на социально-поколенческую идентичность, является так называемая «коллективная память». По словам Ассман: «То, что мы зовем коллективной памятью, — на самом деле не память, не воспоминание, а условность, конвенция, соглашение: это важно, и вот это и есть история о том, как это случилось, с иллюстрацией в виде картинки, закрепляющей эту историю в нашем сознании. Идеологии создают целые архивы образов, помещая в них, как в капсулы, наши представления о важном, значимом и порождая тем самым циркуляцию в обществе весьма предсказуемых идей и впечатлений <…> Выражение “коллективная память” можно заменить термином “идеология”, которая представляет собой архив суггестивных образов, призванных влиять на верования, чувства, мнения и управлять ими. Слово “идеология” подразумевает, что образы одновременно служат эффективным средством внушения опасного и ложного мировоззрения или системы ценностей»⁴.

Ассман приводит интересные примеры того, как противоречиво, иногда неожиданно, взаимодействуют модели социальной и коллективной памяти как на индивидуальном, так и на коллективном уровнях. Например, поколение в Германии, которое было (сознательным или несознательным) соучастником Холокоста, после войны «забыло» о нем, просто «стерло из памяти», вытеснило, и только их дети — поколение 60-х — «вспомнило» и заново подняло этот вопрос.

Другой пример — в 1995 году неким Беньямином Вилкомирским была опубликована книга «Фрагменты одного детства, 1939‒1948», в которой автор рассказывал о своем опыте выживания в концентрационных лагерях. Книга получила широкое распространение, переведена на множество языков и была признана «аутентичным голосом» всех, кто пережил ужасы Холокоста. Но вскоре открылось, что Вилкомирский это на самом деле Бруно Дессекер, родившийся и живший в Швейцарии, где и пережил войну в благополучной семье, то есть не имевший к лагерям смерти никакого отношения. Но Ассман тут говорит не о циничном обмане, а о неосознанно перенятой и лично прожитой культурной памяти, а также о присвоенном нарративе коллективной (идеологической) памяти. Вилкомирский‒Дессекер действительно поверил в то, что прочитанное, увиденное, услышанное от очевидцев (он посещал терапевтические группы помощи пережившим Холокост), является его личным, некогда вытесненным, детским опытом, якобы всплывшим из подсознания⁵.

Итак, поколенческую идентичность формирует некий исторически-социальный хронотоп, некие историческое события, опыт, провоцирующий индивидуумов сознательно или несознательно формировать свое мировоззрение, установки, социальные ценности и т. п. Но в то же время как на каждого индивидуума в отдельности, так и на каждую возрастную когорту, наслаивается идеологический фильтр, который понимается как «коллективная память». Некое поколение может активно создавать и проецировать определенную идеологию, как модель коллективной памяти, но в то же время оно само формируется идеологией.

* * *

Вообще, Карл Мангейм выступал как представитель социального «релятивизма», так как считал феномен поколения, как я уже упоминал, не столько статичной категорией, сколько процессуальной и концептуальной совокупностью взаимодействия и интерпретации разных социальных, культурных, психологических факторов.

Тут интересно сравнить концепцию поколения с идеей «чувственной структуры» (англ. structure of feeling) английского социолога Реймонда Уильямса.Этим понятием Уильямс обозначал особую форму социального опыта, присущую определенному времени (эпохе) и определенному поколению. В «чувственной структуре» фиксируется «атмосфера» или «дух времени», которые еще не застыли в официальной идеологии, культуре, общественных нормах, но уже проявляются в повседневной жизни — как люди ощущают свою жизнь, себя в моменте (поэтому Уильямсу было так важно понятие «обыденной» или «повседневной культуры»). По словам социолога, «чувственная структура» — это «живой результат взаимодействия элементов общей социальной организации», «“поведенческие и ценностные шаблоны”, перформативно связанные с “социальным характером индивидуума”»⁶.

Но поскольку Уильямс больше интересовался литературным полем, притом концентрировался на классовых аспектах в марксистском духе, в его концепции «чувственной структуры» как выражения «духа», или «настроения» некоего времени-пространства, идея поколений как бы проскальзывает, не кристаллизируется в самостоятельную линию. В то время как Мангейм, хотя и придавая значение вопросу социального класса, искал во взаимодействии разных социальных, культурных, идеологических факторов, более устойчивый, обобщающий его социальный реляционизм концепт, которым и стало понятие поколения и «поколенческих когорт».

В социологии существует деление на биологические и социальные поколения или когорты. Концепция биологического поколения основана на временной оси, на родстве и кровной линии. А концепция социологического поколения опирается на общие ценности, идеологическую почву, культурный опыт и поведенческие особенности. Как некий сплав биологической и социальной поколенческих концепций, можно упомянуть важную в постсоветском пространстве память о советском времени. То есть как представители разных поколений вспоминают свое (и советское) прошлое. В Литве эта социологическая ветвь довольно развита, так как отношение к советскому прошлому актуально в первую очередь на госуда��ственном (идеологическом) уровне «коллективной памяти».

В одном из исследований литовский социолог Ирена Шутинене пыталась обозначить специфику воспоминаний о советском прошлом представителей «переходного» поколения — родившихся в 1970‒1979 годах (моего поколения), — представители которого родились еще в Советском Союзе и формировались в этой системе, но взрослую жизнь встретили в независимой Литве и в другой системе.

Взяв более шестидесяти интервью, социолог пришла к таким выводам: воспоминания представителей этого поколения менее категоричны и более гибки. Это первое поколение (хотя бы в Литве), сформировавшее психологическую и моральную дистанцию, потому говорящее о советской эпохе и о своем личном прошлом довольно свободно и даже иронично.

Представители более старших поколений, вспоминая советское прошлое и реагируя на политически-общественные настроения постсоветских 90-х годов, обычно выделялись категоричным мышлением через «черно-белую» призму. Причем, ввиду исторического (неизбежного) «сотрудничества» с режимом, чаще прибегали к некому психологическому и идеологическому рефреймингу своего прошлого, приспособляясь к новым государственно-политическим веяниям. Представители поколения 80-х уже не имели или почти не имели ноши «сотрудничества». Поэтому в их воспоминаниях меньше политически-шаблонных высказываний, а преобладают более разношерстые «доидеологические» образы повседневности. Идеологические наслоения, то есть моральные оценки, имеют место быть, но не всегда основанные на личном опыте (хотя многие родившиеся в 1970–1971 годах еще принудительно служили в советской армии, которую характеризовали в основном крайне негативно), а чаще на так называемом «пост-опыте» — иногда опыте родителей (хотя родители считаются по большей части «приспособленцами») и особенно на пересказанном жизненном опыте дедушек и бабушек⁷.

* * *

Возвращаясь к Мангейму, нужно добавить, что революционным в его поколенческой концепции являлась концепция молодежи как самостоятельной социальной и культурной единицы. Притом социолог добавляет, что поколение является «средой», которая влияет на самосознание индивидуума, на его самость схожим образом с влиянием социального класса. Мангейм, как и многие социологи (особенно британские и американские), обратил внимание на жизненный этап молодости как важный этап формирования опыта и стержня дальнейших жизненных установок. Конечно, говоря о 1950-х и 1960-х, нужно учитывать, что речь шла о мужской модели поколенческой концепции (она впоследствии критиковалась феминистским социологическим лагерем).

Действительно, вторая половина 50-х и в первая половина 60-х годов ХХ века в Западной Европе и США социологами характеризуется как время экономического роста, урбанизации, материального обогащения, политического консенсуса (когда правые и левые более или менее сошлись на идее «капитализма с человеческим лицом») и якобы обуржуазивании (мнимого слияния рабочего и среднего социальных классов) рабочего класса⁸. На фоне сформировавшейся в 50-е годы культуры (капиталистического) потребления как массовой культуры возникло понятие молодежных субкультур⁹, которое, по сути, и стало основным толчком для поколенческой социологии (с истоками молодежных субкультур как раз и совпал перевод эссе Карла Мангейма).

Из этой поколенческой модели, разветвляясь, брали начало так же и модели художественных, литературных, академических, спортивных и прочих поколенческих когорт, формирующих некую коллективную идентичность через схожие эстетические, научные взгляды, создающих некие течения, школы, причем конкурирующих, «воюющих» между собой.

Итак, в 1950–1960-х годах не только сформировалась современная поколенческая социология (и как часть процессов формирования молодежных субкультур), но поколенческая модель проецировалось и на прошлые эпохи — вплоть до начала XIX века.

Самой знаменитой поколенческой когортой стало так называемое «потерянное поколение» — люди, родившиеся между 1880 и 1900 годами, — перемолотое в жерновах Первой мировой войны (впоследствии создавшего фашистскую и коммунистическую идеологии и пытавшегося воплотить их в жизнь). Тому послужила очень насыщенная (интернациональная) культурная память ‒ обильное литературное наследие как очевидцев, так и последовавших за ними поколений, а также и документальное (фотографическое и кинематографическое) наследие.

Когда историк Роберт Воль в конце 1970-х годов писал книгу «Поколение 1914 года», основываясь на биографиях представителей среднего класса Франции, Германии, Англии, Италии и Испании, в социальной теории сложились четыре поколенческие модели: литературная, политическая, молодежная и теория когорты (Воль охарактеризовал это поколение как поколение «памяти, аффекта и мифа»)¹⁰.

Некоторые социологи первым глобальным поколением (в Западном мире) считают поколение 1960-х годов, генерационную идентичность которого определили война во Вьетнаме и культурная глобализация. Но нужно заметить, что глобальные массовые травмы, особенно в случае больших продолжительных войн, не обязательно формируют у участников конфликта схожие мировоззренческие установки. У принадлежащих одному поколению, но находящихся по разные стороны «окопа» радикальные расхождения происходят на уровне «коллективной памяти» или «идеологии»¹¹.

* * *

Социолог Джудит Бурнетт расширяет подходы к концепции поколений, предлагая взглянуть на нее с нескольких позиций — течения жизни или жизненного пути, когорты и поколения¹².

Модель жизненного пути в большей мере привязана к жизненным циклам конкретного индивидуума. В этой модели преобладает идея жизненного пути, в котором индивидуум меняется, (иногда) проходит через разные исторические эпохи и по мере накопления опыта взращивает свое индивидуальное «я» как манифестацию разных социальных ролей и направлений, одновременно оставаясь собой, сохраняя стержень идентичности. Эта — биографическая — модель популярна в части социологии искусства, истории искусства, но особенно в беллетризованных «сказаниях» о жизни «замечательных людей» — художников, писателей, других исторических личностей. Обычно она являет собой шаблонный сплав культурной и коллективной памяти (идеологии).

Когорта понимается как группа, которой присуща общая, определяющая черта, некий общий опыт. Категория когорты обычно используется в статистических, демографических, поведенческих исследованиях. Существуют когорты рождения (родившиеся в одном году), когорты образования (год, в котором пошли в школу, поступили в университет и т. д.), когорты работающих в отдельной отрасли промышленности, когорта или когорты (или может быть и поколение, так как категории когорты и поколения взаимосвязаны) в разные годы призванных воевать в Афганистане, и т. д. Под когортой всегда подразумевается обобщенный результат взаимосвязи индивидуума и некой социальной структуры.

Поколения обычно понимаются как некие социальные волны, время от времени меняющие лик социума. Это некие совокупности коллективной идентичности, позиционирующие себя тем или иным образом в историческом и социальном пространствах. В одном поколении могут сосуществовать несколько разных когорт (соответственно, когорте могут принадлежать представители нескольких поколений), в которых, в свою очередь, еще могут быть некие более локальные группы. Эти группы можно также называть поколенческими единицами.

Каждая такая единица является более конкретным измеряемым, чем поколение в целом. Молодежь, живя в том же промежутке времени, может считаться представителями одного поколения. Но в этом поколении могут существовать группы, представители которых будут интерпретировать общий исторический опыт иначе, и в таком случае эти группы следует воспринимать как разные единицы того же поколения. Даже если некие группы живут в общем историческом времени, каждая из них проживает это время «субъективно» — по-своему, как свою реальность (это свойственно и художественному миру).

Притом каждое поколение, каждая когорта и даже группа существуют не в социальном вакууме, а взаимодействуют с другими группами, когортами, представителями других поколений¹³.

Потому, например, (так же и) художественному миру присущи конфликты поколений. А с другой стороны, существуют и другие виды взаимодействия неких поколенческих когорт или более определенных (скажем, профессиональных) групп. Так в довольно герметичной институциональной (хотя бы и локальной Вильнюсской) системе современного искусства может существовать некое концептуальное «общее» место —скажем, в виде понятия «современного искусства» (термина, сформировавшегося в первой половине 1990-х годов).

Термин в институциональной системе и профессиональном дискурсе вообще используется как само собой разумеющаяся универсалия, не подлежащая сомнению. Но, копнув чуть глубже, мы видим, что художники и искусствоведы разных поколений — а с начала девяностых как таковых, с возрастной разницей примерно в десять лет, можно насчитать три или даже четыре — в тот же самый термин вкладывают если не радикально противоположные, то разнящиеся понятия, ввиду меняющейся системы современного искусства и опыта своей поколенческой группы.

Художники 1990-х жили в «мифологическом» пространстве пафоса ключевых геополитических перемен, глобальной биеннализиции, становления системы современного искусства, институциональных и ценностных конфликтов между «традиционалистами» и «постмодернистами». Представители разных поколений реагировали на резкие политические и социальные перемены по-разному. Например, элитное литературное поколение или даже представители двух поколений, чей творческий расцвет и карьерный пик пришелся на позднее хрущевское время и период застоя, прибегли к уже упомянутому психологическому и идеологическому «рефреймингу вдруг» — вдруг «забыли» советское время, ударились в крайнюю духовность и резкую критику новой реальности. Их творчество превратилось в некую смесь литературной апокалиптической чернухи и пафосных нравоучений — они оплакивали утрату «высших идеалов» и проклинали «всеобщий цинизм» и воцарившийся «сатанинский культ доллара».

Известный литовский философ, академик Арвидас Шлегерис (1944‒2019), с группкой интеллектуалов, литераторов своего поколения, перенявший эстафету (защиты) духовности, в двухтомнике программных текстов под красноречивым названием «Тревога» (можно переводить и как «Смута»), изданном в 2012 году, обобщая, констатировал: «<…> фигурой для подражания стала фигура Паразита, образ которого в Литве начинает прививаться каждому с детства: еще являясь молокососом, он уже знает, что трудятся только холуи, а он обязательно станет когда-нибудь юристом, менеджером, банкиром, гангстером, экранной шлюхой, участником порнографических сеансов, воющим, танцующим или по другому выдрючивающимся зомби. <…> Так называемый “Экран” способен осквернить, опошлить, превратить в порнографию самые благородные слова, которые когда-то определяли жизнь и образ мышления высокопоставленного, благородного человека. Когда-то Элитой называли, как говорили греки и римляне, лучших из лучших — самых талантливых, самых благородных, самых смелых, самых честных, самых ответственных, самых образованных, самых красноречивых, самых благородных в мыслях, поступках и манерах — это была критическая масса членов общества (философ имел ввиду себя и упомянутую группу интеллектуалов — прим. автора), без которой нормальное существование общества просто невозможно»¹⁴.

Более же молодое поколение литераторов, которым к началу девяностых было между 30 и 40 годами и которые в советской литературной системе играли второстепенные роли, наоборот, в прозе обратились именно к советскому (часто маргинальному) опыту.

В художественной системе наблюдались похожие процессы, но «ценностное» трение (в основном, институциональное) между поколениями проявлялось и выражалось куда более радикально, вплоть до ультиматумов Министерству культуры, протестов в культурной прессе и т. д. Художники-сверстники упомянутых конъюнктурных советских литераторов в риторике и творчестве тоже ударились в духовность и вдруг стали «модернистами-традиционалистами», якобы стоящими за «истинные духовные ценности» и, как не странно, — «национальные» ценности. В то время как дебютировавшее молодое поколение художников, помимо того что «говорило» на совершенно ином формальном языке, на концептуальном уровне обратились к анализу новой постсоветской реальности именно через осмысление советского прошлого.

Конечно, это было поколение, наиболее интегрированное в международную систему современного искусства, так как в 1990-е постсоветское пространство и (новое) искусство были интересны Западу. Поэтому это дебютировавшее поколение впоследствии было сильно мифологизировано, получив статус «революционного поколения»¹⁵.

Стартовавшие в нулевых (мое поколение) формировались на пафосе «революционных» и «лихих» девяностых и соответствующих институциональных лозунгах, но реально попали уже в другую систему. Сама система в начале нулевых уже открыто говорила о «нормализации», но те, кто были настроены более критически, эти процессы «самогерметизации» и нарастающего нового институционального элитаризма называли началом «стагнации». Нулевым свойственен спад заинтересованности искусства литовских (шире — прибалтийских) художников международной системой современного искусства. При этом пути интеграции в международную систему к тому времени уже бюрократизировались и сузились — стали контролироваться одной институцией и определенной группкой людей.

Потому пришедшему в начале нулевых поколению, отчасти оказавшемуся «за бортом» институциональной системы и карьеры и оставшемуся как бы «полу-поколением» или «меж-поколением», система современного искусства часто видится в мрачных, пессимистических, даже депрессивных тонах. Здесь важны и некие поколенческие нюансы. Можно опять вспомнить мой выше упоминавшийся анализ отношения моего поколения к своему (и советскому) прошлому.

Тут понятия «поколения» и «когорты» не совсем совпадают, так как отдельные представители поколения, родившиеся в 1970‒1979 годах, отчасти принадлежат к поколению современных художников девяностых, но в большей мере причисляются к дебютировавшим в самом конце девяностых и первой половине нулевых. Потому, говоря о поколениях современных художников, наверное, уместно употреблять термин «поколенческая когорта». Напомню, что этому (то есть моему) поколению свойственны менее политически-шаблонные воспоминания и высказывания, а преобладают более разношерстые «доидеологические», иногда ироничные образы повседневности (советского) прошлого.

Таким образом, в творчестве этой поколенческой когорты можно выделить некий концептуальный сдвиг от «общественно значимых» тем, «революционного» пафоса к более личному, субъективному, иногда ироничному (если не нигилистическому), даже нарочито неактуальному.

Дебютировавшие в 2010-х годах, во-первых, пришли уже как новое самостоятельное молодое поколение (не «меж-поколение»), у которого связь с советским прошлым была довольно эфемерной. Во-вторых, эта поколенческая когорта сразу попала в некую тотальную институциональную систему с заданным распределением сил и стратификацией престижа (культурного капитала). Это была уже в некотором роде натурально международная поколенческая когорта (когорта ЕС) и первая когорта интернета. Но интересно и то, что в такой «железобетонной» институциональной системе после 2010-х фиксируются некие концептуальные сдвиги, связанные с приходом этой поколенческой когорты. Как не странно, первую половину 2010-х накрыла волна «институциональной критики» (как стиля) — как в официальных литовских «кунст-залах», так и на «внеинституциональном» поле.

Пришедшее в 2020-е поколение «ютуба» и «тик-тока» уже ничего не знает ни о былых «ценностных конфликтах» и «пафосе» 90-х, ни о «депрессивности» нулевых… А советское прошлое понимается им как некий полусказочный нарратив. Да и само содержание былых «ценностных конфликтов» утрачивает актуальность. Появились частные институции, ориентированные на неоконсервативное понятие (современного) искусства и меняющие соотношение сил в художественной системе, а так же воздействующие на семантику творчества и понимание (делания) так называемой «художественной карьеры» вообще.

Парадоксально, но в десятые остро критиковавшаяся институциональная система современного искусства не только окрепла, расширилась символически и физически, но и стала чем-то похожей на систему официального (и даже официозного) искусства, как вид нового художественного популизма (структурно отсылающего к художественной системе позднего брежневизма). Но в тоже время эта поколенческая когорта, привыкшая к «горизонтальному» сетевому общению, избегает жестких иерархий, на которые всегда опиралось поколение художников 1990-х, что позволяет ей находить общий язык с «депрессивной» поколенческой когортой нулевых.

Обобщая, можно сказать, что реальность каждой поколенческой когорты или группы всегда богата деталями, охватывающими все — от физического окружения, материальных объектов, артефактов до способов (само)выражения, речи и искусства¹⁶. И все-таки каждая «единица опыта», вплетенная в художественный, литературный облик (то есть не прямолинейную, более метафоричную, связанную с культурной памятью), отличается некой двойственной структурой — в ней запечатлен как субъективный (поколенческий) опыт, так и закодированы некие универсальные эмоциональные, смысловые значения. Потому этот — художественный, литературный — тип опыта может затронуть, привлечь, показаться в некотором роде близким и представителям других поколений, поколенческих когорт или групп и стать альтернативой идеологическому упрощению и вульгаризации коллективной памяти.

1. 1. Mannheim K. Essays on the Sociology of Knowledge [1927]. London: Routledge, 1952. Р. 284‒287.
2. 2. Ibid.Р. 292.
3. 3. Ассман А. Длинная тень прошлого: Мемориальная культура и историческая политика.М.: Новое литературное обозрение, 2014. С. 23‒24.
4. 4. Там же. С. 27.
5. 5. Там же. С. 154‒160.
6. 6. Williams R. The Long Revolution. Chatto & Windus, 1961. Р. 48, 50, 63.
7. 7. См. Šutinienė I. Tarp socializmo kritikos ir vaikystės nostalgijos: sovietmečio atmintis aštuntojo dešimtmečio kartos gyvenimo istorijose // Sociologija. Mintis ir veiksmas, 46(1), 2020. Р. 7–28
8. 8. Clarke J., Hall S., Jefferson S., Roberts B. Subcultures, Culrutres and Class // Hall S., Jefferson T. (eds.). Resistance through Rituals. Youth Subcultures in Post-War Britain. London: Hutchinson & Co., 1977 [1975]. Р. 20.
9. 9. Также сформировалось социологическое ответвление социологии молодежных субкультур. Например, британские социологи молодежные течения (наприм. тедди-бои, модов, скинхедов), сформировавшиеся в среде рабочего класса, называли субкультурами. А более «изощренные» молодежные течения, происходящие в большой мере из среды среднего класса (наприм. битников или хиппи), в которых просматриваются приметы более сознательного «интеллектуального» протеста, называли контркультурами (см. Clarke J., Hall S., Jefferson S., Roberts B. Subcultures, Culrutres and Class. Р. 52‒55). Американский социолог Альберт К. Коэн более концентрировался на американской молодежной преступной субкультуре, которая рождается (в среде рабочего класса), по словам социолога, из «глубокой фрустрации социального статуса» молодых людей, как сознательный мятеж против ценностей среднего класса и вообще против доминирующей культуры. Фрустрация статуса имеет и поколенческую составляющую, так как это явление именно 1950-х годов — начала общественного экономического, социального и культурного перехода к постиндустриальной стадии капитализма, глубоко повлиявшее на конкретное взрослеющее поколение (см. Cohen A. K. Delinquent Boys. The Culture of the Gang [1955]. London: Collier-Macmillan Limited, 1971. Р. 128‒130).
10. 10. См. Wohl R. The Generation of 1914. Cambridge: Harvard University Press, 1979. Р. 239‒240.
11. 11. Edmunds J. and Turner B. (2005) Global generations: social change in the twentieth century // The British Journal of Sociology. 2005. 4(56). https://onlinelibrary.wiley.com/doi/10.1111/j.1468-4446.2005.00083.x
12. 12. Burnett J. Generations.The Time Machine in Theory and Practice. Burlington: Ashgate, 2010. Р. 44‒45.
13. 13. Юрий Лотман, правда, не употребляя термин «поколение», говорил о реляционной природе так называемой семиосферы (семиотического пространства), как Карл Мангейм о социально-поколенческом реляционизме, — она всегда бинарная. К ядру семиосферы приписывается то, что является «нашим», «культурным», «безопасным», и противопоставляется «ихнему», «хаотичному», «непонятному», «враждебному». В семиосфере всегда взаимодействуют и конкурируют разные реальности, смысловые системы, которые «натягиваются» на временную ось, — прошлое, настоящее, будущее. Одна из версий реальности обычно доминирует и считается «настоящей реальностью», но нет гарантий, что некие альтернативные реальности, смысловые системы в последующем не смогут стать доминирующими (см. подробнее: Лотман Ю. Внутри мыслящих миров: человек–текст–семиосфера–история. СПб.: Азбука, 2016. С. 195‒204).
14. 14. Daujotytė V., Mikelėnas V., Šliogeris A., Žulkus V. Nerimas: svarbiausių humanitarinių ir socialinių grėsmių bei jų pasekmių Lietuvai įžvalgos. Vilnius: Tyto alba, 2012. Р. 84.
15. 15. Хотя, по словам некоторых мыслящих литовских социологов, «революционное» десятилетие (1988‒1998) восстановления независимости Литвы и становления капиталистической системы более уместно было бы называть «соврем��нн��й реставрацией».
16. 16. Burnett J. Generations.The Time Machine in Theory and Practice. Р. 63.