18+

«Старое умирает, новое не может родиться: это время монстров» — эти слова Антонио Грамши, сказанные им в 1930-м году, представляются в настоящее время вновь актуальными (И. Крончев-Иванов «Почти человек…»). Ведь многое из того, что мы видим сегодня вокруг, как кажется, подтверждает этот диагноз. Так вдумчивые наблюдатели современного искусства констатируют, что «на фоне неубедительности интерпретаций сверхсложной современности в “рациональных” терминах… сверхъестественное, мистика и эзотерика все чаще служат источниками вдохновения» (К. Зацепин «Друг мой пришелец…»). А если это действительно так, то, следовательно, мы вновь живем в переходные времена. Однако тот же автор, что на этих страницах цитирует Грамши, заметил, «что монстры всегда присутствовали в культуре и искусстве» и, следовательно, любая эпоха — переходная.  

Впрочем, симптоматику монструозного объясняют не только социокультурно, но и антропологически. Психоанализ настаивает, что бесформенное и отвратительное есть субстанциональная основа человеческой психики или же, по Жаку Лакану, — онтологическая основа Реального. Рационально упорядоченная и гармонизированная картина мира возникает из интеллектуального усилия, из фильтров, которые человек устанавливает между своим восприятием и реальностью. Монстр захватывает художественную образность тогда, когда художник отказывается от «укрощения взгляда», когда воссоздает Реальное таким, каким оно является (Х. Фостер «Абъект»). Из этого проистекает двойственность монструозного: раз оно есть нечто, что выпадает из рациональной нормы, то «mōnstrum — одновременно и чудовище, и чудо» (А. Хаустова «Метаболическое чудо…»). Ярким и доступным примером тут может быть всем известный персонаж Чебурашка, который поначалу вызвал у нашедших его людей ужас и отвращение, но затем «перерос в подобие ПОЛЗУЧЕГО СЧАСТЬЯ, или УЖАСА НАОБОРОТ» (К. Шапока «Ужас наоборот…»). 

 Если же мы и в самом деле живем в переходную эпоху (тем более, если действительно любая эпоха — переходная), то встречи с чем-то, что не укладывается в привычные нормы, должны стать привычными. Монструозное должно не столько внушать нам страх и отвращение, сколько призывать к понимаю и пересмотру собственных представлений. Монстр сегодня «становится инструментом, точнее, методом: способом быть с другим… Через него художник вступает в контакт с тем, что нельзя назвать напрямую и тем самым открывает зону, где этика и практика становятся неразделимы» (О. Семёновых «Монстр как метод»). 

Среди тех представлений, которые по требованию современности нуждаются сегодня в пересмотре, есть и унаследованный из прошлого антропоцентризм. Со времен Ренессанса человек склонен всему, даже монстру, навязывать собственное подобие. При этом в мире новых технологий «монстр больше не имеет тела… он распределен по глобальным сетям данных и вычислительных инфраструктур», поэтому наше технологическое будущее зависит от того, сможем ли мы создать «гибридные человеко-машинные ассамбляжи» (Э. Шарипова «От швов Франкенштейна к телу без органов»). Есть и другой путь преодоления человеческого — это принятие монструозности природного. «Наши родственники цветы и другие растения прекрасно цветут рядом с живыми мемориалами-деревьями, а разные черви прядут новую кожу, глаза и сердца для гибридных пост-людей. Биофилия постепенно и полностью пересобирает наш печальный и прекрасный мир, а монстры этой неизведанной новой любви дарят друг другу постчеловеческое счастье» (Д. Галкин «Мысль, когда она отторгает от себя человеческое…»). Или, как объясняет свой опыт общения с монструозным художник: «Чистейшая креза — это необъяснимое, если угодно, трансцендентное, или, может быть, надчеловеческое или постчеловеческое. Это “Отвал!”» (И. Горшков «Кристалл чистейшей крезы»).

 

МОСКВА, НОЯБРЬ 2025