18+

Может ли цитата, годная для эпиграфа, стать заглавием для текста? Почему бы и нет? В этой меткой фразе, принадлежащей философу Валерию Подороге, определяется некий функциональный принцип монструозной образности — задавать границы человеческого и его возможного опыта. Монстр функционально необходим внутри человеческого как особый опыт трансгрессивной мысли. Монстр всегда внутри нас («Демон возможности» Валери) и должен быть выведен на чистую воду интеллектуальными и/или художественными средствами, но уже как горизонт опыта. Другими словами, монстр — это метод или прием мыслить человеческое и нечеловеческое. Что, собственно, и станет предметом наших рассуждений.

Анторпоцен, или монстры в зеркале альтернативной эволюции

О главном настоящем монстре, населяющем планету Земля, известно много довольно неприятных вещей, которые исследователи объединили под именем Антропоцен. Термин сегодня не считается научным, однако его базовая идея опирается на обширные научные данные. Речь идет о том, что верхние геологические слои нашей планеты характеризуются систематическим наличием следов деятельности человека — единственного вида, который отметился в макроистории Земли так ярко. Другими словами, сделал пластик геологическим отложением, начиная с средины ХХ века, и пометил на данный момент эпоху Голоцена или четвертичного Кайнозоя (это всего лишь последние 12 тысяч лет) следами своего господства. Главный монстр эволюции вписал себя в скрижали геологии, имея самую большую и постоянно растущую биомассу среди всех видов (сравнимую только с муравьями), используя под свои нужды уже почти 80% территории планеты, постоянно способствуя масштабной деградации мест обитания других видов и их активному уничтожению. Бурная активность «глобального суперхищника», как его называют, только в ХХ веке привела к вымиранию более 60% популяции дикой природы. И это еще не предел. Главное — не переставать при этом твердить звучные проповеди гуманизма и экологических ценностей.

Шотландский писатель, издатель, журналист и популяризатор науки Дугал Диксон наверняка доставил немало радости британским школьникам своими многочисленными книгами о динозаврах. Он старательно и увлеченно рассказывает о любимых многими детьми доисторических животных с точки зрения хорошо знакомой ему палеонтологии и геологии. В узких кругах серьезных взрослых, давно забывших о величии и красоте динозавров, Диксона знают как автора книжной трилогии, ставшей заметным ответвлением эволюционной теории — спекулятивной эволюции. В 1981 году вышла первая книжка «После человека: зоология будущего»[1]. В ней Диксон предложил увлекательную научно-художественную экстраполяцию эволюции через 50 миллионов лет после… Внимание!.. Исчезновения человека. Затем он придумал «альтернативную историю» динозавров под названием «Новые динозавры: альтернативная эволюция»[2]. Заключительная книга, заряженная веселой спекулятивной антропологией, «Человек после человека: антропология будущего» была опубликована в 1990 году[3]. Все три книги определяет общая, привычная с детства, стилистика популярного издания-атласа о животных с обилием типовых иллюстраций в духе картинок для энциклопедии. Иллюстрации сделаны самим автором и приглашенными художниками. 

Эта малоизвестная в художественной сфере история на самом деле совсем чуть-чуть не дотянула до достойного арт-проекта и совершенно незаслуженно забыта. Даже несмотря на то, что совершенно комплиментарные предисловия к трилогии Диксона были написаны Десмондом Моррисом — известным художником и пропагандистом сюрреализма, который даже сокрушается, что не ему принадлежит идея книги и ее художественное воплощение.

Итак, в книге «После человека: зоология будущего» (заголовок, конечно, иронично обыгрывает название одной из главных книг классического эволюционизма «Философию зоологии» Ламарка) Диксон предлагает представить мир после Антропоцена, но вместе с его отдаленным «наследием» и последствиями. Чтобы оказаться в точке эволюционного избавления от людей, автор прослеживает многочисленные аспекты зарождения и развития жизни на Земле — строение ДНК и генетические механизмы, естественный отбор, экологические ниши обитания и пищевые цепи/пирамиды в них, происхождение и развитие живых организмов, основные этапы становления человека как вида, короче, антропогенез. Массивная научно-популярная подводка придает убедительности дальнейшим спекулятивным построениям автора. 

Однако, что же произошло с человеком? Естественный отбор, разумеется. Иссякли необходимые нашему виду ресурсы — и вид вымер. Диксон формулирует это следующим образом: «В конечном счете Земля уже не могла дальше оставаться источником сырья, необходимого для человеческих сельского хозяйства, промышленности и медицины, а когда нехватка сырья вызвала упадок одной области деятельности за другой, их комплексное и взаимосвязанное социальное и технологическое единство рухнуло. Человечество, более неспособное к адаптации, бесконтрольно устремилось навстречу собственному неизбежному вымиранию».

Итак, если суперхищника Homo Sapiens больше нет, то эволюционные преимущества получают те виды, которые успешно научились выживать, пока он доминировал на планете. Естественный отбор продолжается уже без Homo и на его место через десятки миллионов лет приходят… монстры! Некоторые из них, например, в условиях умеренных широт, стали вполне безобидными отпрысками кроликов. Этот мелкий травоядный не только научился прекрасно существовать и размножаться вместе с человеком (а то и во вред ему!), но развил это преимущество после. А вот парнокопытным оказалось выживать сложнее: прирученные человеком не смогли выжить без хозяина, а диких на грань выживания отправило уничтожение человеком их среды обитания. За миллионы лет случились удивительные мутации и эту экологическую нишу парнокопытных занял новый вид — Кролопа (что-то вроде «кролика-антилопы»). Новое дыхание эволюции практически уничтоженным человеком хищникам открыли чемпионы по успешному видовому отбору в условиях соседства с человеком — крысы. Они превратились в крупных собакоподобных хищников с обновленной челюстью и развитыми для бега лапами. Вид называется Фаланкса. И, да! Эти хищники охотятся на кролоп.

Тропические саванны, находящиеся в промежутке между лесами и пустынями, также радуют изобретательностью эволюции. Поскольку человек больше не тревожит ни почвы, ни злаки своим сельскохозяйственным вмешательством, земли саванн и их растительность

насыщены экосистемным изобилием. Кстати, этой экосистеме больше 80 миллионов лет и в этой логике очень-очень долгого природного времени человека вполне можно рассматривать как небольшой эпизод. Даже можно им пренебречь. Среди основных травоядных мы встречаем уже знакомых нам Кролоп, научившихся хорошо маскироваться в траве, сливаясь с ландшафтом. Другая ветвь травоядных копытных постепенно освоила нишу исчезнувших еще при человеке слонов и носорогов. Это гигантилопы. Десять тонн веса не спасают их от главного врага и хищника — Хорраны. Серповидные когти, скорость движений, маскирующий окрас и смекалка на охоте дают этим отпрыскам человекообразных обезьян серьезные преимущества в саванне. К Хорране может подключиться падальщик Разбуин — потомок знакомых нам бабуинов, способный поедать даже кости. А вот потомки обезьян зоны тропических лесов, такие как Кхиффа, выбрали другой эволюционный путь. Они не хитрые хищники, а организованные социальные объединения, строящие укрепления и вырабатывающие целые стратегии обороны. Аналогичным путем отстаивают свою нишу в природе древесные обезьяны Чакабу, обитающие в австралийских лесах. 

В пустынных землях можно встретить не менее интересные примеры постчеловеческой эволюции. Пустыню населяют много мелких грызунов, различающихся по степени хищности. Так, некоторые из них — насекомоядные, а некоторые — плотядные. Например, Прыгающий чертик — опасен для других грызунов. Прыжок на два метра на длинных лапках, зубы и когти стали его эволюционным преимуществом. А вот песчаную акулу, буквально плавающую в песках как рыба-червь, можно считать хищником крупным, но охотится она на тех же мелких грызунов. Островная фауна также пестра и разнообразна. На островах Ботавии (растущий архипелаг, в основе которого Гавайи) обитает, например, насекомоядный Цветорыл, имитирующий цветок. У него вокруг рта есть особые железы, которые испускают выделения со сладким запахом — очень привлекательным для насекомых. Среди хищников выделяется полутораметровый и невероятно горластый Ночной бродяга. Его мощные передние лапы когда-то были крыльями, а задние, нависшие над передними, превратились в руки. Они блуждают стаями по лесам с визгами и воплями, нападая на всех без разбора млекопитающих и рептилий.

Образы монстров и образ-как-монстр

Одного взгляда на иллюстрации к книге Дугал Диксона будет достаточно, чтобы оценить монструозность образов, порожденных эволюцией, однако же подозрительно перекликающейся с тем, как миллионы лет назад люди разрабатывали иконографию монструозности в том, что они называли искусством. Монстры в человеческой культуре (культурах!) всегда были настоящими культурными героями. От античного мифологического минотавра до мультяшных героев студии Pixar, от средневекового бестиария до игровых чудовищ во вселенной «Doom» — монстры не просто героически необходимы, но и по-своему любимы. Все это заставляет предположить какую-то их особую функциональность. И она каким-то образом связана с границами мыслимого человеческого существования, если верить Диксону. Монструозная образность часто так или иначе содержит антропоморфный элемент, включенный в нечто иное, нечеловеческое.

В своем обстоятельном анализе искусства химер (Ars Chimera) философ Валерий Подорога[4] обращает внимание на то, что крайне важно различать образы монстров и образ-как-монстр (у Подороги «образ (как) монстр»). Образ монстра нам привычен. Он отсылает, например, к невозможному или фантастическому животному (кентавр, сфинкс, птица феникс, кентавр и т. д.). Либо же мы встречаемся с некоей природной аномалией — отклонением от естественных законов (сиамские близнецы). Образ монстра может предложить нам некую загадку и даже ее решение, становясь не столько образом, сколько понятием, описывающим таким образом границы явления. Еще один аспект образа монстра — собственно монстрация как некий оптический эффект: «то, что предстает перед нами, поражая своей огромностью, что-то от чуда, некая вещь по-казывает, вы-казывает, у-казывает на себя тем, что она открывается вдруг своей невиданной стороной».

Образ-как-монстр — нечто совершенно иное. И к этому вопросу нас подталкивает уже идея монстрации, поскольку в ней содержится некий художественный прием, далее функционально объединяющий другие

аспекты монстра как образа. Подорога утверждает: «Монстрация как прием — это открытие в человеческом образе другого, нечеловеческого (животного или “мертвого”, допустим). Ведь надо монстрировать, не де-монстрировать, прежде указать на монстра-загадку. Во всяком сообществе или отдельном индивидууме при долгом и бдительном наблюдении можно открыть то, что остается скрытым за человеческим обликом, и тем не менее без этого скрытого он не может себя явить другим — скрыт монстр (то ли это будет человек-растение, человек-насекомое, да и любой другой смешанный образ)… Монстр рождается в оптической точке, где образ перенасыщен гетерогенным содержанием, он как бы еще образ, но уже и то, что через секунду-другую родит серию отдельных образов, которые также под взглядом навязчивым и преследующим будут вновь распадаться».

Для философа образ-как-монстр превращается в персонаж возможного опыта или даже в «Демона возможности» — поэтическое изобретение Поля Валери. Его функциональность принадлежит возможности познания в чистом акте мысли. «Мысль, когда она отторгает от себя человеческое, рождает монстра», — заключает Подорога в конце своего анализа картезианского демонизма.

Таким образом, вопрос состоит не в том, что мы обнаруживаем в содержании конкретной монстрации и иконографии монстров. А в том, что существует некоторая функциональная необходимость конструировать монстров, необходимость мыслить их, выходя посредством интеллектуальных и/или художественных методов на грань/границу человеческого. 

Speculative everything

В начале 2010-х увидела свет еще одна примечательная книга, которая поможет нам углубиться в тему функциональной монструозности. В российском переводе она называется «Спекулятивный мир. Дизайн, воображение и социальное визионерство»[5]. Авторы — Энтони Данн и Фиона Рэби — дизайнеры, кураторы, исследователи весьма сложной междисциплинарной области, которую они называют спекулятивный или критический дизайн и которая в их понимании является перекрестком искусства, науки, дизайна и технологий. 

На первых же страницах книги мы обнаруживаем монстра в том значении образа монстра, которое приводит Валерий Подорога. Это мужчина-телекентавр, на голове которого находится специальный шлем с телевизором. Да, это проект художника Вальтера Пихлера «ТВ-шлем» 1967 года. Однако, по логике авторов, теле-кентавр предстает перед нами как спекулятивный мыслительный эксперимент, в котором рождаются монстры в другом значении, используемом В. Подорогой, — образы-как-монстры того, что может ожидать нас в «светлом технологическом будущем». 

Спекулятивный подход далек от картезианских медитаций российского философа, однако вполне эмпирическим и этически обоснованным путем встает на тот же путь мысли, отторгающей человеческое ради дистанции, позволяющей проложить путь мысли в будущее. По мнению авторов, это совершенно необходимо в современной культуре не столько для изменения вещей и их проектирования, сколько для изменения мышления и его оснований. Другими словами, необходимо изменить человека, а для этого нужно проектировать монстров, соблюдая критическую дистанцию к человеческому. Спекулятивный дизайн — всегда критический дизайн.

Огромное количество кейсов, описанных авторами, представляет немало визионерских проектов и сценариев, где фигурируют образы-как-монстры. Однако, контекст весьма своеобразный. Одна из глав книги называется «Монстры потребления: большие, прекрасные, заразные». Речь в ней идет об образах-как-монстрах, проблематизирующих современный мир потребления и его будущее, одновременно моделирующих некоторые черты утопии постчеловеческого мира. Среди кейсов, например, проект американского художника Эдуарда Каца «Естественная история энигмы» (2003–2008). Художник вместе с группой ученых создал гибрид цветка петунии и человека с помощью методов трансгенных манипуляций: в ДНК цветка был добавлен ген из ДНК художника, отвечающий за экспрессию красных кровяных телец, в результате чего цветок приобрел красные прожилки, похожие на сосуды. Теперь этот монстр не просто родственник Эдуардо, но и спекулятивное видение неантропоцентрического будущего, где люди формируют иной тип отношений с другими видами живого. 

Подобным же духом трансгенного искусства преисполнен проект «Biopresence» дуэта художников и дизайнеров Георга Треммеля и Сихо Фукахары. Они предложили внедрить ДНК умершего человека в ДНК дерева (яблоня) и таким образом создать живой мемориал. Станут ли родные есть яблоки с генами усопшего близкого человека — один из тех монструозных вопросов, которые и определяют описываемый нами метод. Вот еще впечатляющий пример спекулятивных образов-монстров — долгоиграющая серия проектов под общим названием «Биофилия» художницы и дизайнера Вероники Раннер. Среди ее монстров генетически измененные шелкопряды, которые смогут свить особую нить для того, чтобы буквально заштопать сердца больных после инфаркта. Захочет ли больной-сердечник исцелиться благодаря своему спасителю-червю?

Уверен, вас не удивит, что на страницах «Спекулятивного мира» мы обнаружим самый искренний респект работам Дугала Диксона. Его образы-как-монстры нашли достойное место в интеллектуальной семье современной критической мысли и спекулятивного проектирования. Только вместо изобразительных средств, столь близких Диксону, в монстрации используются различные прогрессивные технологии. 

Смело отторгнув человеческое, мы можем наглядно представить себе монструозную картину дивного нового мира, не запасаясь ожиданием на 50 миллионов лет. Наши родственники цветы и другие растения прекрасно цветут рядом с живыми мемориалами-деревьями, а разные черви прядут новую кожу, глаза и сердца для гибридных пост-людей. Биофилия постепенно и полностью пересобирает наш печальный и прекрасный мир, а монстры этой неизведанной новой любви дарят друг другу постчеловеческое счастье. Есть ли здесь место для эволюционной монстрации Диксона? Уверен, что есть!

 

 

ПРИМЕЧАНИЯ:

1 Dougal D. After Man: A Zoology of the Future. New York: St. Martin's Press,1981.

2 Dougal D. The New Dinosaurs: An Alternative Evolution. Topsfield, MA: Salem House Publishers, 1988.

3 Dougal D. Man After Man: An Anthropology of the Future. New York: St. Martin's Press, 1990.

4 Подорога В. Рене Декарт и Ars Chimera // Biomediale (под ред. Дм. Булатовa). Калининград: КФ ГЦСИ, ФГУИПП «Янтарный сказ», 2004.

5 Данн Э., Рэби Ф. Спекулятивный мир. Дизайн, воображение и социальное визионерство.  М.: Strelka Press, 2017.