18+

Вопрос о том, какая художественная методология могла бы адекватно отразить последние десятилетия, звучит нетривиально. Возможно, сама его постановка сегодня —дело слишком ретроградное. Если верить логике высокого реализма им. Лифшица, мир потерял свою отражательную способность еще в начале ХХ века. Этот факт нашел свое реалистическое отображение в одной из парадигмальных абстракций искусства —«Черном квадрате» Малевича. Противоречивость реальности вместе с ее чрезвычайной искаженностью капитализмом, не дают оформиться вещам, социальным типам, созреть ситуациям. А следовательно, у художника объективно отсутствует возможность для цельного отражения реальности иначе как посредством выражения этой невозможности. И если для Лифшица это было концом, то для Адорно, скорее, концом без конца. 

В начале XXI века, несмотря на, казалось бы, еще большую запутанность мира, брокер-бот, осуществляющий биржевые транзакции в автоматическом режиме, обладает достаточным уровнем информации для того, чтобы сделать определенные выводы о наличной картине мира и в мгновение принять решение о поддержке того или иного ее продолжения. Разработки в области так называемого искусственного интеллекта позволяют существенно улучшить разрешающую способность, вопрос лишь в том, как критически перевести эти возможности в эстетический опыт, трансформирующий абстрактный вывод в конкретное переживание.

«Требуй полной автоматизации письма!» — написано на знаменах авангарда современного искусства. «Брокер-бот как производитель» — вторит им теория. Хотя речь, конечно, уже не идет об адекватном отражении реальности или об искусстве, соразмерном с человеческими способностями переживания. Скорость реакции внутри чрезвычайной ситуации (будь то климатические изменения или уличное столкновение на расовой почве, требующее немедленного ответа) оказывается главной эстетической категорией, приводя к тому, что активность и реактивность сливаются воедино. Это еще не турбокапитализм без трений из фантазий Ника Ланда, но его «промт». Когда вы приближаетесь к возможному пределу скорости, допустимой в нашей версии вселенной, то есть к скорости света, искусство становится невозможно. Все, что находится впереди, собирается в узкую «трубку» прямо перед вами: боковые и задние объекты визуально смещаются вперед. Свет от них сильно сдвигается в сторону ультрафиолета и рентгеновских волн (релятивистский доплеровский эффект), поэтому привычные цвета исчезают, а яркость концентрируется в крошечном конусе перед «кормой» вашего движения. И даже форма предметов искажается не просто сжатиями длины, а причудливо «поворачивается» за счет того, что свет от разных точек доходит до вас в разное время.

Но настойчивые попытки отразить происходящее никуда не делись. Правда, по большей части, имеет место отражение эскапизма личного опыта в сообществе, вечной тайной вечери частичных объектов и, в конечном итоге, сюрреализма поневоле. Едва ли это могло бы соответствовать критериям высокого реализма, скорее, дало бы повод с еще большей уверенностью говорить о деградации мироустройства. С другой стороны, 2010-е годы привели к смене зомби-формализма на зомби-фигуратив — движение в направлении высот, занятых некогда марксистами-эстетиками 1930-х. Даже работа генеративных нейросетей с ее логикой, пусть и пока монструозной, типизации заставляет вспомнить усилия теоретиков социалистического реализма. Сложный, порой заочный диалог, возможно, непрекращающийся диалог между советской эстетической теорией и актуальными поисками стран глобального Севера заставляет более пристально присмотреться к тому, какие метаморфозы претерпевает контекст, где эта теория имела наибольшее влияние. Что могло бы стать описанием происходящего в российском контексте нового тысячелетия? Предвосхищая сюрреалистическую растерянность эпохи ковидного изоляционизма, немецкая исследовательница Клавдия Смола провозглашает пришествие в Россию нового gesamtkunstwerk в лице путинского магического. Что же это такое? Эстетизация политики в стиле фэнтизи? Спекулятивная фактография в мире победившей «постправды»? Великорусский ситуационистский интернационал? 

«Сегодня трудно представить себе сатирика-фантаста, способного сказать что-то новое по сравнению с фактами и найти какие-то новые средства, художественно анализирующие жизнь. Искусство фантасмагорий, восходящее к Гоголю, Щедрину и Терцу, стало миметично, если не сказать фотографично. Санкционированная сверху и не чуждая большинству (ир)реальность стала (интер)текстом, превратившись в означаемое и поглотив референтную привязку эстетического знака. Этот прием стилистически-идейного ресайклинга новой российской реальности подхватило лояльное искусство. Патриотические фильмы — вроде “Сталинграда” Федора Бондарчука или “Викинга” Андрея Кравчука — создают гибриды из христианско-коммунистической символики, спецэффектов голливудских блокбастеров, видеоигр и комиксов, православного китча, “Игры престолов” или фэнтези. Консервативные акционисты и художники во главе с Алексеем Беляевым-Гинтовтом соединяют методы левого партисипаторного искусства и поставангардного монтажа с оммажем русскому Средневековью и реставрацией риторики “Москвы — третьего Рима”. Поскольку, однако, это искусство не идет далее того, что последние лет 15–20 предъявляет нам сама реальность — и, несомненно, сливается с эстетикой самой политики, — оно действует точно по схеме Чернышевского, когда-то вдохновившего соцреализм: “Истинная, величайшая красота есть именно красота, встречаемая человеком в мире действительности”»[1].

Соглашаясь с базовыми предпосылками диагноза, можно сразу же оговориться, что в местном контексте существуют как минимум две альтернативы гегемонии государственной магии. Отчасти они являются реакцией на нее, отчасти — растут из тех же проблем и дебатов ХХ века. Первая альтернатива — это возвращение к реальной реальности, правде, истине, расследовательской деятельности, аутентичности, искренности и прочему. Мы видим эту тенденцию, как в трендах ютьюба, так и в среде профессиональных деятелей высокой культуры. Воинствующие блогеры призывают к историческому натурализму Википедии, расследовательницы выводят на чистую воду спекулянтов всех мастей, мир современного искусства ищет интимных отношений с миром объектов, поэтический мир исповедуется о тяготах жизни и прочее и прочее. Контринтуитивный ответ строится на отказе от страсти к реальности и ее отражениям в пользу возвращения к формальному эксперименту, поискам модернизма, использованию концептуальных практик. Другими словами, того, что могло бы стать в некотором смысле спасением от реальности, нежели стремлением к ней.

Но есть еще один не самый очевидный вариант, видящий в напряженном стремлении к реальности, или же наоборот — побеге от нее, ситуацию, требующую своего истолкования как указывающую на актуальный конфликт, но со смещенной реакцией на него. Вступая в заочные дебаты о социалистическом реализме с наркомом Ждановым, Ролан Барт писал, что «формализм в небольшой дозе уводит от Истории, зато в большой — приводит к ней назад»[2]. Незначительные отклонения от доминирующих тропов государственного магического реализма уже учтены и лишь усиливают его. Но что если пойти по пути превращения лекарства в яд? Идея была рождена в коммунистических диктатурах, однако работает, по крайней мере, теоретически, и на «западе», о чем не перестает напоминать Славой Жижек. «Да, конечно, я полностью согласен, но разве вы сами не ошибаетесь полностью?!» — повторяет вслед за ним исследователь Адам Котско, поясняя специфику метода словенского философа:

«Едва ли не главная тактика Жижека по смещению системы референций — сверх-идентификация. Эта стратегия произрастает из его опыта коммунистического режима в Югославии. Рассматривая политическую жизнь своей страны, Жижек приходит к парадоксальной мысли: тот факт, что никто “в действительности” не придерживался официальной социалистической идеологии, не было препятствием для правителей —циничная дистанция была частью их стратегии поддержания власти. В этой ситуации, полагает Жижек, лучшей формой сопротивления было придерживаться правящей идеологии на словах, наивно требуя от лидеров исполнения обещанных идеалов. <...> ...Правые эксцессы следует рассматривать серьезно — не как знаки потребности в более гомогенной культуре или сохранения Америке ее рабочих мест или удержания иностранцев от перегрузки системы социальной помощи, но как симптомы разрушительных противоречий капитализма. Подобным образом, когда либералы признают правоту консерваторов о необходимости сохранения “европейской традиции” или “христианского наследия”, Жижек соглашается, что они действительно правы: нам, конечно, нужно сохранить европейскую традицию радикальной революции и христианский завет радикального равенства!»[3]

Для российского контекста традиционные ценности революции и христианские заветы радикального равенства не режут слух. Они буквально повторяют отмечаемые Смолой особенности местного магического реализма. Однако требуются усилия для того, чтобы увидеть в них первоначальный властный детурнеман, сделавший СССР тем, чем он был для бывших революционеров, их оппонентов и их наследников. Если обычная сознательная или бессознательная идентификация с доминирующими формами магического реализма оказывается провалом в кроличью нору российских идеологических фантазий, отклонение от нее в стремлении к реальности или же формалистском побеге от нее выглядит недостаточной, то чем могла бы быть сверхидентификация? Отвечая одновременно на изобличающий пафос документальной фотографии и веру в модернистскую самодостаточность фотографического медиума, Марта Рослер в своей серии «Бауэри в двух неполных описательных системах», посвященной алкоголизму жителей не самого благополучного нью-йоркского района, смогла указать путь для развития концептуальных практик как инструмента для критического анализа реальности. Ни говорящие визуальные клише, ни формальный язык инноваций не могут быть адекватны сложности и трагизму ситуации. Но сама эта неадекватность может. Продолжая двигаться в жижековской логике, можно было бы активно поддержать, сверхидентифицироваться с запросом на общую для всех этих вариантов нехватку радикального видения иного мира. И возможно тогда, выйдя из истощающего соревнования по генерации чудес или же производства аутентичной истины, станет понятно, что за самим фактом наличия этого марафона мы не замечаем чего-то очень важного.

Берлин, 2021

 

ПРИМЕЧАНИЯ:

1 Смола К. Что такое путинский магический реализм? URL: https://www.nlobooks.ru/magazines/neprikosnovennyy_zapas/132_nz_4_2020/article/22866.

2 Барт Р.  Мифологии. М.: Академический Проект, 2008. C.236.

3 Котско А. Как читать Жижека. URL: http://s357a.blogspot.com/2012/09/blog-post_11.html.