18+

За последние годы сюжеты о нечеловеческом и гиперобъектах, которые пришли в искусство из философии и популярной культуры, превратились в мотивы монструозного. Иногда они довольно конкретны в образном выражении (буквально демонстрируют какое-то сверхъестественное или довольно приземленное чудовище), но чаще расплывчаты, туманно намекают на общую атмосферу, крайне недружелюбную человеку ситуацию. Художники и кураторы, а вслед за ними критики и искусствоведы вполне однозначно выстраивают эту печальную генеалогию. Утром в газете, вечером в куплете — сначала монстры появляются в сфере развлечений и теории (где они, правда, тоже не оригинальны), а в художественные проекты приходят лишь отзвуки чужих слов и отблески чужого воображения — вернее, отзвуки отзвуков и отблески отблесков.

Получаемая третьесортность, хоть и очевидна всем, но никого особо не смущает. Однако, важно, что она делает совершенно неинтересным обсуждение всего этого комплекса идей и образов нечеловеческого в контексте искусства: все уже сделано в другом месте, а потому разговор сразу же переходит к ссылкам на философию и масскульт, которые, повторюсь, сами вторичны в этом вопросе. Художественный же процесс оказывается даже не арьергардом, а вовсе обозом, плетущимся в самом конце — там, где и так некогда не самые свежие мыслительные конструкции уже окончательно протухли, а визуальные решения построены на очередном дублировании более удачных образцов извне.

Впрочем, именно на этот явный двухступенчатый повтор, от которого художники не в силах отказаться, стоило бы обратить внимание, чтобы увидеть одну из основных реалий сегодняшней эпохи. У авторов нет собственного голоса, как и собственного взгляда. Уже довольно давно стала нерелевантной нововременная концепция индивидуальности — последняя постепенно, одно десятилетие за другим, стиралась, пока практически не стала статистической погрешностью, легко выкидываемой из любой общественной формулы. Акторы самых разных социальных процессов выполняют функции условных щупальцев огромных монстров, в том числе и потому, что коллективные сознания современного человека по многим параметрам поистине чудовищны (пишу это слово безоценочно). Иногда они даже приближаются к состоянию неразумной формы жизни, но обычно все-таки остается небольшой зазор для минимального проявления воли отдельных составляющих, то есть людей.

Сейчас человечество разделено на племена, которые то застывают на долгий срок в более-менее устойчивой форме, то внезапно, словно какие-то амебы, начинают перетекать, делиться или объединяться в новые образования, поглощать или уничтожать друг друга. Одни привязывают себя к определенной территории, пестуют этническую или культурную идентичность, другие самоопределяются как транслокальные и транснациональные общности. Кто-то апеллирует к религии или светскости, кто-то — к гендеру, поколению или какой-нибудь партийности. Одни смотрят в будущее, другие — в прошлое, а кто-то не мыслит ничего, кроме настоящего. При всем различии скрепляющих эти обширные коллективы установок, на данный момент их тактики принципиально однообразны — они отделяют себя от чужаков и ведут с ними непримиримую борьбу. Сегментация достигла такого уровня ожесточения, что каждая группа считает, что остальные просто не имеют права на существование. И хотя не всегда решаются эти страшные слова произнести, но зачастую ведут себя соответствующе.

Центральным элементом такой системы строгих форм и их резких пересборок стала логика герметичных наборов мировоззренческих конструкций, которые действуют через те или иные сообщества. Помимо непрекращающегося нападения на прочие коллективы, каждый социальный пузырь постоянно и довольно строго проецирует свое истинное учение на собственных адептов, чтобы находить и наказывать недостаточно ревностных, да и просто обрушивать суровую кару на случайно выбранную жертву — такие иррациональные репрессии насаждают никогда не отпускающий страх внутри группы и довольно эффективно поддерживают ее цельность.

И не государство теперь можно назвать Левиафаном: Земля стала местом, где бродят и сталкиваются сотни его мелких подобий, относящихся к абсолютно не схожим категориям. Поэтому, кстати, старый Левиафан как понятная и известная модель — желанный, хоть и фантомный островок стабильности — так привлекает сегодня многих, но возврата к нему, несмотря на кажущееся возрождение империй и национальных государств, нет.

Также обманчива аналогия с конфессиональной идентичностью, которая была основным фактором как объединения, так и разделения людей до Нового времени. Племенной характер современной цивилизации действительно зиждется на культурных инструментах, которые с определенной долей осторожности можно было бы обозначить словами «канон», «догмат» и «культ». Однако разница с религиозным сознанием периода его расцвета колоссальная. Все-таки в прежние времена при всех столкновениях одних конфессий с другими, несомненно длительных и кровавых, они мыслили себя универсалистски. Нынешние же племена изначально осознают собственную природу как сектантскую — они не предполагают всеобщей истины, а раздувают (узко)групповую волю к власти, которая зачастую тоже имеет в их представлении вполне конкретные пределы. Религии не всегда видели друг в друге полноценных врагов, а скорее считали, что свет истины просто не достиг конкурентов, что они заблуждаются, а потому могут быть возвращены на правильный, по их мнению, путь (естественно, чаще всего довольно жестокими средствами). А вот любая сегодняшняя идентичность, наоборот, не считает возможным включение всех людей. В племя нельзя обратить все человечество, иначе сама логика такого образования будет нарушена: ему жизненно необходимы коллективы абсолютных иных, неконвертируемых жителей Земли, чтобы в постоянной борьбе с ними — через противопоставление не только мировоззрения, но и антропологических характеристик — доказывать свое превосходство. Звучит как социальный расизм, во многом это он и есть, однако в действительности все куда серьезнее: речь идет о возвращении в глубокую архаику, выход из которой может занять столетия (и это учитывая, что мы еще не достигли дна). Имеется и еще одно ключевое отличие религий прошлого от нынешних племен. Если первые — даже когда включали изрядную долю фатализма, занимались моральным и доктринальным контролем — все же оставляли человеку возможность действовать по собственному разумению, выбирать свой путь, то групповые идентичности современности практически полностью отказывают отдельно взятому человеку в самостоятельности — все ходы, слова и мысли будто бы предопределены. Люди связаны схемами, что крепче цепей.

(Также надо добавить на полях: несмотря на то, что многие группы сегодня успешно используют в самоконструировании элементы, позаимствованные у той или иной конфессии, никакого возвращения к религии в действительности не происходит. Но точно так же, впрочем, обстоит дело и с прочими кирпичиками для строительства племенного сознания — пришедшими из XIX века классическими политическими учениями, национальной идентификацией и т. д. Они берутся как пустые формы, которые наполняются новым, иногдадовольно неожиданным содержанием.)

Художники в подобных обстоятельствах вряд ли могут продолжать работать по тем рецептам, которым десятилетиями учили арт-школы совместно с критической теорией и которые кое-где все еще продолжают как ни в чем не бывало транслировать. Уже не менее десяти лет мы живем в мире, где наступил конец глобальным планам и интернациональным убеждениям: провинциализировались биеннале, исчез общий понятийный язык, пропал принципиальный универсализм международной арт-сцены, умерло современное искусство. Ускоряется не только сегментация некогда общего художественного поля, но и кристаллизация отдельных групповых мифологий — это хоть и взаимосвязанные, но все же разные процессы. Племена в искусстве уже вовсю воюют. Каждое выдвигает свой пантеон божеств и составляет список демонов. Теми и другими становятся люди, живые и уже умершие, — прежде всего художники, но также теоретики, кураторы и другие значимые фигуры, а иногда и позаимствованные из других сфер персонажи. Жрецы этих своеобразных политеизмов от искусства проповедуют доктрины, которые на поверку оказываются случайными сборками табу и наставлений. А дальше их щупальца залезают в мозги всех, до кого сумеют дотянуться.

Кроме того, в пантеоны включаются иконические произведения прошлого, подходы или воззрения, почерпнутые у художественных течений, которые существовали как десять лет, так и столетия назад (к политеизму добавляется синкретизм). Это в том числе объясняет, почему производится так много похожих работ. Племена сделали реальным своего рода цеховой подход в искусстве: внутри общего пузыря авторы разрабатывают строго ограниченный набор форм, образов и мотивов (с материалами же парадоксальным образом дела обстоят диаметрально противоположным образом, тут какие-либо запреты на данный момент отсутствуют). В подобной ситуации для исследователя совершенно не релевантно рассматривать объекты по отдельности — гораздо плодотворнее оценивать комплекс вещей того или иного племени целиком, тем более что предъявляются публике они в основном коллективными сборками. Речь идет не только о групповых выставках, но также о разнообразных формах размещения рядом во времени и пространстве, онлайн и офлайн, контекстуально и непосредственно. Работы одного племени буквально липнут друг к другу. Там, где появляется пара объектов, вскоре нарастают десятки подобных, близких и родственных.

Конечно, идеально было бы не попасть ни в какую секту, лавировать между племенами. Но это по-настоящему сложно. Особенно в художественном мире, где и раньше сильны были апелляции к ценностямгруппировок, союзов, объединений, направлений и тусовок. Однако, может, стоит попробовать? Раз уж мы стремительно возвращаемся в первобытное состояние, то путь одинокого охотника, странника, не примыкающего ни к одной воинственной группе, может оказаться куда более продуктивным, чем вставание в тесные ряды зорко наблюдающих друг за другом единомышленников.

А так, бестиарий новых монстров еще ждет своих авторов.