18+

Волнительно писать вводные слова к теоретическому тексту об архивах, когда мир вокруг напоминает пороховую бочку. Кажется, «эх… надо было раньше!» — и это уместно практически всегда и к любому месту. Но в случае первой крупной публикации на русском языке работы Ариэллы Аиши Азулай — это особенно верно. Возможно, звучит пафосно, даже наивно, но все же именно ей мы обязаны сменой общественной парадигмы в вопросах ближневосточных конфликтов. Ее непримиримая интеллектуальная борьба за голос и осознание трагедии палестинского и шире — арабского народа оказывает краеугольное влияние на антиимпериалистический дискурс сегодня. 

Ариэлла Аиша Азулай родилась в Израиле в 1962 году в семье, которая гордилась своей страной и своим народом. Ключевую роль в становлении ее критических идей сыграла фигура отца: переехав в Израиль, он решил стереть все следы своего алжирского происхождения, заместив их идентичностью «полубелого поселенца». Дочь в знак протеста против этого вернула «алжирское» имя по бабушке — Аиша, которое так старательно прятал отец. Предательство предков, отказ и стирание собственного прошлого стали камнем преткновения для Азулай, перекрывавшей собственную историю через борьбу. И ее мать — сабра, то есть родившаяся в Израиле, и ее отец, старавшийся скрыть свое алжирское происхождение, — выстраивали идентичность своих детей на уничтожении их подлинной истории, замещая все «хорошими», как они считали, конструктами, в том числе на уровне языка. При этом, даже не вдаваясь в семейную историю, можно представить, какое значение имело происхождение в их окружении…

Внутренний бунт против стирания прошлого и попытка докопаться до подлинной истории самой себя привели Ариэллу Азулай в историко-культурные исследования, к работе с архивом и в особенности к изучению фотографии. Собственно, осмысление снимков, в первую очередь съемок палестино-израильского конфликта, как особой формы гражданского контракта, и сделало Азулай одной из главных фигур в современной теории фотографии. Ключевая идея ее книги «The Civil Contract of Photography» (2008) заключается в разработке концепции фотоснимка как политического события, в котором зритель несет гражданскую ответственность, вовлекаясь в него самим фактом смотрения. Видя фотографию страдания или лишения прав, зритель становится «гражданином» альтернативного «пространства фотографии», обязанным действовать для восстановления справедливости в отношении изображенного человека. В противном случае само наблюдение снимка насилия конституирует эту ситуацию как нормативную, если ей не противопоставить «со-присутствие» и «гражданское воображение». Наше право видеть влечет за собой ответственность за реакцию. Отталкиваясь от материалов, снятых в Палестине, Азулай выстраивает свою политическую философию фотографии.

Вот снимок палестинца, задержанного израильскими солдатами на некоем КПП. Человек лишен свободы передвижения, достоинства, возможно, подвергается насилию — его обычное гражданство (если оно у него было) «разрушено». Его взгляд, поза — все взывает к зрителю за пределами этого КПП, да и Израиля с Палестиной. Азулай вводит концепт «Гражданство фотографии», имея в виду, что зритель в Нью-Йорке, Берлине или Москве становится «гражданином» (с соответствующим правами и обязанностями) этого пространства изображения благодаря самому факту смотрения. И честный зритель должен «приостановить» свои возможные предубеждения, признать человека на конкретном фото равным себе участником этого «гражданского контракта». Такое признание влечет обязательство действовать: распространять информацию, требовать расследования, поддерживать организации, борющиеся за права изображенных, оспаривать политику, ведущую к таким ситуациям. С точки зрения Азулай, фото — это не просто «информация», а призыв к восстановлению справедливости.

Но, как она же сама замечает в своем тексте об архивах, «где должны быть граждане, скрываются волки». Проблема, которую Ариэлла Аиша Азулай нащупала в пространстве фотографии, оказалась гораздо глубже и шире одного отдельно взятого медиума. Ее личная история, в которой родители скрывали от нее собственное прошлое ради конструирования политически обоснованного настоящего, оказалась ключом к пониманию политического состояния современной культуры. Корнем многих наших бед, по ее мнению, является всепроникающее наследие империализма. Именно это, кажущееся русскоязычному читателю анахронизмом, понятие и является главным антагонистом для Азулай. И здесь важно понимать, что речь идет не о конкретном государстве, как бы оно ни называлось (хотя, конечно, для самой исследовательницы история Израиля и Палестины — самый близкий и яркий пример). Империализм пронизывает всю нашу жизнь, маркируя и ограничивая людей буквально по всему миру, — тотальная, но не единственно возможная логика бытия.

Как и многие деколониальные мыслители, Азулай воспринимает империализм как преемника исторического колониализма, который сформировал сознание и реальность далеко за пределами бывших колоний и метрополий. В своей книге-манифесте «Potential History: Unlearning Imperialism» (2019) она формулирует несколько краеугольных идей для понимания сегодняшних дискуссий о культуре в целом и искусстве в частности. Ее базовая предпосылка в том, что империализм — есть своего рода «операционная система», структурирующая нашу действительность. Наше мировосприятие, организация производства знания, структуры собственности и гражданства — все это порождение «имперских кодов». И подлинно актуальной задачей сегодня является «отучение» от империализма. Не пытаться его забыть, а активно стремиться к отказу от использования его логик и категорий. Необходимо выйти из этого «режима сознания», поскольку без этого любая «деколонизация» неизбежно воспроизводит логику империализма.

Важно отметить, что Азулай предлагает также отказаться от линейного «имперского времени», где будущее синонимично прогрессу и победителям исторической борьбы. Вместо этого она предлагает видеть множественную темпоральность (Plure-temporality), в которой время предстает как своего рода «слоеный пирог», где прошлое, настоящее и будущее сосуществуют. Соответственно, раскапывая «подавленные слои» в настоящем, возможно показать альтернативную или «потенциальную» историю. Таким образом, история — есть не только произошедшее, но и то, что могло бы случиться, но было задавлено и уничтожено.

В этой перспективе архив, формой которого является музей, оказывается ключевым узлом культуры. Архивы (по сути, порожденные историческим контекстом империализма) не являются нейтральными хранилищами, но в концепции Азулай они суть инструменты власти, созданные для легитимации

господства и стирания альтернатив. Они систематически исключают, искажают или маргинализируют свидетельства Других, угнетенных, лишенных голоса. И «потенциальная история» ждет от нас актов «раз-архивирования» — не разрушения архивов, но их активного перепрочтения в противовес их собственному имперскому «ядру». В то же время — это не просто «история снизу». Она включает голоса угнетенных, но идет дальше, требуя полного отказа от имперского каркаса нашей эпистемологии, в который этим голосам обычно предлагают встраиваться.

Ключевой вопрос, который ставит перед культурой Ариэлла Азулай, — «Зачем нужен архив?» И это не риторический вопрос, но необходимое вопрошание для дальнейшего размышления. Когда архив или музей воспринимаются как нечто само собой разумеющееся, от внимания ускользает их историческая обусловленность. Само существование этих институтов, оформившихся в эпоху колониализма и ставших важнейшей структурой всех империй, размечает все явления, охраняя их от нас сетью специальной инфраструктуры «архонтов архива». Они призваны отделить нас от тех данных, что они хранят, превратить их в пассивные свидетельства прошлого с точки зрения победителя. В то время как Азулай предлагает рассматривать архив как поле битвы за настоящее. Для нее вопросы попадания в архив, его доступности и репрезентации — это политическая проблема. Именно сокрытие «потенциальной истории» конституирует работу имперских архивов.

Однако, возможно ли деколонизировать архив и музей, если мир вокруг по-прежнему мыслит себя в категориях империализма? Азулай дает ясный ответ — невозможно. Именно поэтому необходимо «отучиться» от империалистического мышления. Стремиться критиковать и созидать из перспективы альтернативных миропостроений, которые были задавлены в прошлом и лишаются голоса в настоящем.

Возможно, именно эти идеи Ариэллы Азулай делают ее такой нужной русскоязычному контексту искусства. Архивная лихорадка давно охватила и нас, затронув множество умов. Но по старой памяти, зачастую мы рассуждаем об архивах, используя циничную максиму московского концептуализма: «в будущее возьмут не всех». В этой порочной логике заключена та самая выучка империализма, которую так страстно критикует Азулай. Сохранять свое, вычеркивая чужое, в лучшем случае присваивая отобранное, — это ли не классическая история имперских музеев? Лувр — яркий тому пример. Только для российского художественного сообщества идеи критики империализма столь болезненны и чувствительны, что до сих пор воспринимаются как святотатство. К сожалению, по-прежнему мы мыслим об искусстве как о форме конкурентной борьбы «великих» сверхсил, где «проигравший» недостоин упоминания. «Vae victis», горе побежденным! И любая рефлексия или хотя бы попытка обсудить структурные условия архивов вызывает резко негативную реакцию — как покушение на сакральные устои!

В то время как Азулай не предлагает уничтожать музеи и архивы как явления! Нет, ее фундаментальная идея заключается в отказе от публицистического понимания «деколониальности» и более глубокой работе с архивами. Пересборка настоящего на основе «потенциальной истории» — именно это важно для нее. И ее документальный анализ сокрытия геноцида палестинского народа, сделавший Азулай опасной фигурой в родном для нее Израиле, показывает политический потенциал этой теории. (Пожалуй, стоит также упомянуть, что Азулай не одинока в своей теоретической работе, — достаточно вспомнить такого крупного современного мыслителя, как Эяль Вайцман.)

Следует заметить, что за последнее время в русскоязычном пространстве так много говорилось об идее «деколониальной критики», что она вошла в лексикон тикток-блогеров. Только публицистическая трактовка «деколонизации», заполонившая рунет и ставшая нарицательной, предельно далека от своего первоисточника. Эта выхолощенная идея стала инструментом выхода на международный рынок идей и быстрой капитализации публичности. Трагедии и боль, заслоняемые ширмой «деколонизации», — свидетельства непонимания (в лучшем случае) самой сути этой идеи. И особенно это стало заметно после трагедии 7 октября 2023 года на юге Израиля. К сожалению, в русскоязычном пространстве обсуждение этого события и последующего вооруженного конфликта приобрело глубоко националистический характер. И одной из причин этого мне видится как раз непрочитанность текстов Азулай. Ведь, оставаясь в рамках этой критической оптики, она развивает ее до предельных форм — ставя свой знаменитый вопрос об «отучении от империализма» как фундаментальную задачу сегодня.

Не будет лишним сказать, что сама бескомпромиссность позиции Азулай — является, в известном смысле, символом современной борьбы с левых позиций против националистического империализма. Всем нам есть чему поучиться у нее, даже если ее идеи кажутся слишком отвлеченно-радикальными. И события последних лет, показывающие повсеместный триумф «правых империализмов», заставляют внимательнее вчитываться в работы таких смелых теоретиков, как Ариэлла Аиша Азулай.