18+

В этом тексте я рассказываю, как моя художественная практика взаимодействует с разрозненными, фрагментарными и часто недоступными формами памяти. Работая с темами советского атомного проекта, техногенных катастроф и коллективного забвения, я сталкиваюсь не столько с архивами в привычном смысле, сколько с их тенями — газетными искажениями, слухами, письмами, природными следами. Меня интересует, как память сохраняется вне институций, как она возвращается в искаженном виде и как она отражается в следах, оставленных в природе и культуре. 

Айсберг как метафора архива

Сумму знаний, архив в самом расширенном смысле, можно представить как айсберг. В той его части, которую мы видим над поверхностью, все, что было опубликовано, все, что можно найти в подшивках газет, фильмах и книгах — то, к чему есть доступ у простых смертных. Большая часть этого знания — различные ведомственные архивы, засекреченные документы и устная (незафиксированная) память свидетелей. Этот айсберг все время в движении, иногда он немного поднимается над поверхностью воды, иногда наклоняется, и что-то ранее недоступное становится на какое-то время доступным. Время от времени айсберг погружается глубже и рассекреченные документы оказываются снова засекреченными, а доступ в специальные хранилища — закрыт.

Звенящий след 

Выставка «Звенящий след» (2021), посвященная людям, столкнувшимся с последствиями создания советского атомного проекта на Южном Урале, была бы невозможна, если бы не инерция этого огромного айсберга, сохраняющая опубликованное во времена поднятия. Все мои попытки убедить работников атомного производства поделиться личными воспоминаниями встречали молчаливое сопротивление, отказ или воспроизведение одних и тех же официальных формулировок. Это вполне объяснимо — люди привыкли сохранять режим секретности и избегать упоминания всего, что связано с атомным производством. Многие из работников подписывали специальные формуляры о неразглашении. Поэтому в работе над проектом я взаимодействовал только с официально опубликованными данными и той информацией, которую легко подтвердить и проверить. 

Проект был подготовлен в рамках программы резиденций 6-й Уральской биеннале современного искусства. Выставка заняла практически целый этаж в бывшем общежитии секретной «Лаборатории Б», в которой занимались вопросами радиобиологии и получения изотопов. Двадцать одна комната — двадцать одна инсталляция, каждая из которых посвящена одному из аспектов советского атомного проекта. Выставка до сих пор открыта и доступна для зрителей.

Часть выставки я посвятил одной из самых больших радиоактивных аварий в истории, информация о которой в Советском Союзе была засекречена до 1989 года. 29 сентября 1957 года на ГХЗ им. Менделеева (с 1966 года комбинат «Маяк») взорвалась одна из емкостей комплекса, где хранились высокоактивные отходы. В зону поражения попали многие производства, пожарная часть, военные городки и лагерь заключенных.

В зоне ВУРСа (Восточно-Уральского радиоактивного следа) оказались 87 деревень с населением около 21 тыс. чел. Все домашние животные и птицы, продукты питания, фураж и источники водоснабжения были загрязнены радиоактивными веществами[1]. Жители населенных пунктов подверглись опасному для жизни и здоровья радиационному воздействию. 

Полярное сияние

Несмотря на катастрофические последствия аварии, произошедшее сохранялось в строгом секрете, о случившемся не сообщили даже жителям населенных пунктов, оказавшихся в зоне бедствия. В течение последующих трех лет многие из них были расселены. Власти попытались скрыть произошедшее, и им это почти удалось. Эта авария оставила едва заметное отражение в местной газете. 

Как следует из воспоминаний жителей окрестных городов и поселков, многие из них видели вечером после взрыва свечение в небе. Необычное сияние наблюдали в том числе и в расположенном 80 км от места аварии Челябинске. Редакция местной газеты была вынуждена ответить на письма читателей, спрашивающих о природе этого удивительного свечения. Так, в газете «Челябинский рабочий», вышедшей через неделю после аварии, среди бесконечных рапортов об уборке картофеля в регионе, появилась заметка «Полярное сияние на Южном Урале»: «В прошлое воскресенье вечером многие челябинцы наблюдали особое свечение звездного неба. Это довольно редкое в наших широтах свечение имело все признаки полярного сияния. Интенсивное красное, временами переходящее в слабо-розовое и светло-голубое свечение вначале охватывало значительную часть юго-западной и северо-восточной поверхности небосклона. Около 11 часов его можно было наблюдать в северо-западном направлении»[2]. 

Статья была подписана доцентом Г. Шереметьевым и старшим преподавателем педагогического университета М. Куклиным. С большой вероятностью можно предположить, что Шереметьев и Куклин ничего не знали о том, что на самом деле произошло 29 сентября. 

Этой публикации я посвятил одну из комнат моей выставки. Я распечатал отсканированную газетную статью размером во всю стену. В затененной комнате ее освещают только красные и голубые лучи лазерного проектора, имитирующего полярное сияние. 

Природа как архив

Неожиданно для себя я открыл, что архивом может служить и сама природа. Следующий за «Полярным сиянием» зал я посвятил березам. Читая опубликованные свидетельства ликвидаторов аварии 1957 года, я узнал, что радиация оказала поражающее действие и на лес. Летом 1958 года ликвидаторы наблюдали гибель соснового леса в радиусе 12 км от эпицентра взрыва. При этом выяснилось, что березовые леса оказались значительно более устойчивы к радиации: «Они полностью погибли только на участках с максимальной плотностью загрязнения. При более низких дозах у берез усыхал верхний ярус кроны, листья оказывались недоразвиты. В течение четырех лет отмечалась задержка распускания листьев и цветения, преждевременный листопад. Радиоактивный след виден был сразу: березки на следе стояли голые, без листьев»[3].

Исследуя пораженную территорию, в одной из опустевших деревень в пределах 12-километрового радиуса на территории ВУРС я обратил внимание на пень от старой березы и сделал спил. Судя по количеству годовых колец, эта береза была одной из переживших аварию 1957 года. Свидетельство об аварии осталось запечатленным в темной сердцевине дерева. Таким образом, береза с темной сердцевиной — это не просто ботанический артефакт, а архивный объект, документ живого реагирования природы на событие, которое было скрыто от человека. И в этом смысле лес становится архивом более надежным, чем засекреченные ведомственные документы.

На выставке я показываю этот спил вместе с масштабной картиной, изображающей березовую рощу. Я написал ее по впечатлениям от посещения пораженной зоны. И если не знать предысторию этой рощи, то картину можно принять за лирический пейзаж. Мне бы очень хотелось сохранить эту ассоциацию, чтобы помнить, что за идиллическим пейзажем может скрываться трагедия.

Расемон и вопросы достоверности

Один из самых важных вопросов в работе с архивом — вопрос доверия к найденной информации. Человеческая память обманчива и фрагментарна, печатные издания обслуживали административные интересы, документальные свидетельства часто случайны и не отражают всей картины произошедшего. Без доступа к основной части данных, наблюдая лишь поверхность айсберга, все время имеешь дело с искаженной картиной событий. Как же собрать этот разрозненный и недостоверный паззл? Можно ли докопаться до истины? Взаимодействие с противоречивыми и разнородными источниками можно сравнить со свидетельскими показаниями героев фильма «Расемон» (режиссер Акира Куросава, 1950). 

Фильм рассказывает о происшествии в лесу, в результате которого самурай был убит, его жена подверглась насилию. Однако четыре разных персонажа (бандит, жена, дух убитого мужа и лесоруб-свидетель) рассказывают о произошедшем четыре радикально разных версии. Все утверждают, что говорят правду, но их рассказы противоречат друг другу.

Фильм наглядно демонстрирует субъективность каждого из свидетельств: персонажи рассказывают о событии так, как им удобно, выгодно или как они сами его воспринимают. Даже мертвый самурай (говорящий через медиума) излагает свою версию. Ни персонажи, ни зритель не могут установить, что действительно произошло. Все версии правдоподобны, но несовместимы. Куросава показывает, что человеческая память и восприятие искажены эмоциями, интересами, самооправданием, таким образом заявляя о ненадежности любых свидетельств. 

По мнению кинокритика Роджера Эберта, послание «Расемона» в том, что «мы должны сомневаться даже в том, что, как нам кажется, мы видели сами»[4]. Это центральная проблема для любой системы хранения и передачи знаний, включая архивы: первоисточники тоже могут быть ненадежны.

Другое важное утверждение, которое развивает фильм, в том, что наблюдатель никогда не нейтрален — даже рассказ «беспристрастного» лесоруба оказывается лживым: он скрывает свою собственную роль. Тем самым рушится иллюзия объективного свидетеля.

Фильм «Расемон» обнажает фундаментальную проблему, с которой сталкивается любой исследователь архивов: невозможность достичь полной достоверности. Как и в архивной практике, в фильме мы видим множественность версий одного события — каждая из них субъективна, каждая предъявляет претензию на истину, при этом ни одна не может быть окончательной. Документы, как и свидетельства персонажей Куросавы, созданы конкретными людьми с их интересами, страхами и мотивациями, и всегда несут на себе след субъективности.

Архив не говорит сам за себя: он требует интерпретатора, который неизбежно вносит в него свою оптику. И, как в «Расемоне», главный вопрос — не что произошло на самом деле, а почему именно эта версия оказалась зафиксирована, сохранена и предъявлена как правдивая, какие мотивы вызвали ее к жизни. А также вопрос соотношения этой версии с другими.

В моей практике я обращаюсь к разным противоречащим друг другу источникам и показываю их вместе, как будто накладываю их друг на друга. Это наложение создает для зрителя поле возможных интерпретаций и суждений. 

Соображения о ненадежности свидетельства и множественности версий важны не только при работе с официальными архивами, содержащими документы, — они приобретают еще большую актуальность, когда речь идет об устной памяти. Если документ можно оспаривать или сверять с другими источниками, то человеческая память — это живой, подвижный и крайне уязвимый носитель. Однако именно в ней могут скрываться детали, которые нигде больше не сохранились. Именно такой личный, фрагментарный доступ к архиву открылся для меня в работе над другим проектом — «Промзона» (2015–2019).

Этот проект я начал с устных воспоминаний моих родственников, работавших на химических заводах Дзержинска, то есть находящихся в той глубинной части большого архива. 

Взрыв, которого как бы не было

От них я узнал о большом взрыве, который произошел в 1960 году и уничтожил целое производство. Этот инсайд во многом задал векторы моего интереса, мне захотелось увидеть внешнюю, открытую сторону описанных родственниками событий, чтобы сопоставить разные повествования. 

12 февраля 1960 года из-за утечки газа в 6-м цехе завода «Капролактам»  произошел взрыв. Сильнейшая ударная волна выбила рамы и стекла в окружающих поселках и даже на территории Горьковского автозавода, в 10 км от цеха. Погибла вся смена, 24 человека[5]. Их хоронили в разных частях кладбища, чтобы предотвратить массовые скопления людей. Территорию кладбища на время похорон оцепили работники спецслужб, которые пускали только родственников погибших. Свидетелей заставили подписать документы о неразглашении. 

Несмотря на то, что все слышали или видели этот взрыв, СМИ того времени промолчали об инциденте. Я внимательно пересмотрел все заводские и городские издания газет за февраль 1960 года — в них не было ни слова о произошедшей трагедии. Более того, в течение всего месяца этот завод вообще не упоминался, как будто он временно перестал существовать. Наиболее доступная часть архива часто составлена так, чтобы максимально изолировать скрытое под водой.

Таким образом, отсутствие газетной публикации об аварии — это не пробел, а красноречивое утверждение: то, о чем нельзя говорить, не существует.

Среди опубликованных фотографий из ранее строго засекреченного заводского архива сохранился снимок, сделанный с вертолета. На нем можно разглядеть черные руины разрушенного взрывом цеха. Я превратил снимок в «газетную» фотографию, которую написал на огромном холсте, чтобы восполнить пробел в исторической памяти. 

Изъятые письма

Та часть знания, которая связана с приватными письмами, обычно недоступна для исследования. Однако иногда случайные письма и личные заметки, не предназначенные для публикации, становятся неожиданными свидетельствами. В этом смысле архивы спецслужб парадоксальны: цензурируя и скрывая информацию, они одновременно ее фиксируют и сохраняют. Так произошло и с письмами солдат, охранявших засекреченное производство на Южном Урале.

Рассказывая о засекреченном долгое время атомном городе, я начинаю с публикации цензурированных писем, в которых солдаты, охранявшие секретные производства, делились тем, что они узнавали по слухам. Их письма — сильно искаженная картина реальности, тем не менее это важные свидетельства, через которые можно увидеть ее отражение. 

«Есть тут один сказочный город “Сороковка”: Челябинск-40, но на карте такого названия не найдешь. Зачем такая тайна, никто не знает и не знает, что там делают. Город находится в запретной зоне и огорожен колючей проволокой. Территория города в радиусе 50–60 км. Нас туда не пускают. Работают там только два часа, а то и того меньше, получают же ужасно большие деньги. Через 5 лет люди уходят на пенсию – здоровье их кончено. Черта этого города от нас в 6 км. И там находится одна страшная фабрика. Не знаю, что там делают, но оттуда вытекает ядовитый ручей, к которому нам запрещают подходить ближе, чем на 25 м. Кто касался этой воды — заболевал. Рыба в ручье вся слепая. Прежде всего эта вода влияет на глаза, потом на половые органы, а более длительно — смертельно. Воду используют на фабрике для охлаждения какой-то химической реакции и в ней, видимо, содержатся реактивные лучи. Есть у нас большое совершенно отравленное озеро».

 «…А кушать, что тебе угодно, насчет одежды — трудно достать, потому что есть такие специальности, что получают за месяц по 20–30 тысяч денег и работа у них страшная, они гибнут в день по 2–3 человека. У них у каждого своя победа-машина. Я вот поинтересовался тетрадью заказов, там заказано 385 побед-машин и 108 машин марки “ЗИМ” и представь себе, как они живут, но завидовать, мало завидуют, — они гибнут. У них у всех золотые часы. На работу ходят как фраера. Спецпитание дают шоколад высшего сорта, особой питательности, за это их называют шоколадниками»[6].

Эти письма были опубликованы десятилетие назад в сборнике рассекреченных материалов о ядерном наследии на Урале, они были изъяты УКГБ по Челябинской области в 1955 году. Мы не знаем, чего стоила эта откровенность авторам, но можно быть уверенными, что она не осталась безнаказанной. 

О чем свидетельствуют эти письма? В первую очередь о том, какие слухи распространялись среди солдат, охранявших секретный завод, насколько они были осведомлены о плутониевом производстве. Кроме того, что это свидетельство о том, чем хотели поделиться люди из засекреченного места и что надзорные органы посчитали нужным скрыть. 

Я написал от руки строки этих писем на стене общежития работников атомного производства и почувствовал, насколько неведомая для их авторов реальность похожа на сказку. И как волновала их воображение эта близость таинственного для них мира.

В соседней комнате я показал два найденных изображения одного и того же места, разместив их друг напротив друга. Территория, где расположено плутониевое производство, на советской карте выглядит как нечто непримечательное и подчеркнуто типичное. Нежилая деревня, пионерский лагерь, болота. На американском спутниковом снимке 1960-х годов из общедоступного рассекреченного архива можно во всех подробностях рассмотреть все производства, цеха и подсобные помещения. Это та же самая локация, но единственное сходство этих двух изображений — очертания озер. 

Это сопоставление навело меня на мысль, что сама попытка таким образом скрыть производство могла помочь разведке другой страны обнаружить скрываемый объект. Само исключение могло стать наиболее наглядным свидетельством.

Прямое сопоставление двух разных документов создало пространство напряжения, в котором зритель оказывается между двух радикально не совпадающих изображений одной и той же местности, между фиксацией и намеренной фикцией. Это напряжение я попытался развить и в следующем разделе выставки, где обращаюсь к образу архива как к телесному, даже анатомическому хранилищу памяти.

Репозиторий и воображение как форма архива

Еще одним моим обращением к архиву на выставке «Звенящий след» стал последний зал выставки, посвященный репозиторию. В этом случае я хотел представить архив как мемориал. На официальном сайте репозитория (в настоящее время он не существует) можно было найти такую информацию: «Российский радиобиологический репозиторий человеческих тканей был создан в 1998 году на базе Южно-Уральского института биофизики в городе Озерск Челябинской области. В его собрании — более 260 тысяч биологических образцов, собранных с 1951 года и по настоящее время, от 8100 человек. Большинство этих образцов принадлежит сотрудникам производственного объединения “Маяк”, которые в ходе своей работы подвергались внутреннему альфа- и внешнему гамма-облучению. Кроме того, в репозитории хранятся образцы, полученные от их потомков, а также от жителей Озерска, никогда не работавших на атомном предприятии».

По сути, этот репозиторий можно рассматривать как своеобразный памятник — научный и этический — всем пострадавшим от советского атомного проекта на Урале.

Я очень хотел увидеть этот репозиторий своими глазами, чтобы написать картину с его интерьерами. Но выяснилось, что попасть в него почти невозможно, нужен специальный доступ. Кроме этого, репозиторий находится на территории закрытого города. Следующим шагом были многочисленные письма организациям и конкретным людям, связанным с репозиторием с просьбой прислать несколько фотографий интерьеров. Все они остались без ответа. В итоге я по воображению написал картину с уходящими в перспективу полками хранилища. 

У меня получилось создать свидетельство знания о существовании репозитория, то есть скрытой части айсберга знания. Таким образом, воображение может стать способом помнить и свидетельствовать. Возможно, именно этому учит нас фильм «Расемон», включая как одно из релевантных свидетельств речь убитого самурая, произнесенную медиумом.

Катастрофы, память о которых была скрыта, — все же отражаются в архивных материалах в самом разном виде — в письмах, слухах, сказках, годовых кольцах на спиле дерева. Эти отражения — симптомы травм, не прошедших через коллективную переработку и осмысление.

Когда прямой доступ к знанию невозможен, его место занимает воображение — не как вымысел, а как форма активной памяти. Воображаемое здесь не отрицает фактов, а реконструирует пространство для их переживания. Картина, написанная по представлению о репозитории, не утверждает, что знает, как он устроен, но предлагает зрителю почувствовать, что он существует. В этой невозможности точного воспроизведения — суть моей работы с архивом: не восстановить исчезнувшее, а обозначить его контур, создать место, где само отсутствие может говорить.

 

 

ПРИМЕЧАНИЯ:

1 Новоселов В. Н., Толстиков В. С. Тайны сороковки. Екатеринбург: ИПП Уральский рабочий, 1995.

2 Газета «Челябинский рабочий» от 6 октября 1957 г. (№ 235 (11329)), вышедшая через неделю после аварии.

3 След 57 года: сборник воспоминаний ликвидаторов аварии на ПО Маяк. Озерск, 2007.

4 Ebert R. May 26, 2002. URL: https://www.rogerebert.com/reviews/great-movie-rashomon-1950.

5 Котляр И. В городе большой химии: Воспоминания. М.: ОМННО «Совет Гринпис», 2001.

6 Толстиков В. С., Кузнецов В. Н. Ядерное наследие на Урале: исторические оценки и документы. Екатеринбург: БКИ, 2017.