18+

В 2010-х на российской художественной сцене случился архивный бум. По прошествии времени этот процесс кажется чем-то само собой разумеющимся, но на самом деле произошла тихая революция, сильно повлиявшая на политику институций, подходы художников и восприятие искусства в глазах смотрящих на него и пишущих о нем. Одним из центральных событий того десятилетия стало создание в 2012 году архива «Гаража» — тогда еще центра, ставшего через пару лет музеем. Эта институция на тот момент задавала моду и тренды. И склад документов, книг, аудио-, видео- и цифровых файлов, эфемеры, некоторых типов искусства и прочего в том же духе она решила сделать такой же популярной вещью, как кафе или сувенирная лавка. Надо отдать должное «Гаражу» — по сути, он заложил основы индустрии «архивов современного искусства».

Ассоциации с пылью, хламом и непроходимым завалом перестали быть релевантными: архив стал синонимом не головной боли, а статуса. К тому же, в случае «Гаража» при нем быстро образовались пристройки для широкой публики — библиотека и образовательный центр. Ровно поэтому другие фонды и музеи, глядя на бурную деятельность институции Дарьи Жуковой, стали задумываться о том, чтобы организовать у себя нечто аналогичное. Одни среагировали быстро, другим понадобились годы, но как бы то ни было, постепенно все запели в унисон. Естественно, процесс проходил не без перегибов. Дошло до того, что архивации начали подвергать даже совсем свежее искусство и активности, которые еще не отлежались, чтобы можно было с уверенностью, на трезвую голову говорить об их безусловной исторической ценности. Но такая ожидаемая болезнь роста не

вредила общему благорасположению к подобной деятельности.

Конечно, архивы существовали в России и до 2010-х. Они тихо жили в закромах институций или лежали в квартирах художников, искусствоведов и коллекционеров. Ждали своего часа. Ядро того же архива «Гаража» составило собрание артефактов и документаций его основательницы Александры Обуховой. С ним она продолжительное время скиталась из одной институции в другую в поисках лучших условий. Сами эти мытарства свидетельствуют о реальном отношении к архивам до условного 2012 года. Их не особо ценили и старались при случае от них избавиться как от непрофильного ресурса. Кстати, чуть позже «Гараж» аккумулировал в собственный архив несколько архивов поменьше, многие из которых в противном случае, скорее всего, просто бы погибли.

***

Художники тоже создавали архивы задолго до 2010-х. Части из них, например, тем, что принадлежали звездам московского концептуализма, обласканным чрезмерным вниманием, повезло институализироваться еще в девяностые и нулевые. Московский архив нового искусства (МАНИ) — самый известный пример такого рода. Иные же сохраняли полуигровой, мимолетный характер, а потому часто пропадали в небытии, когда авторы переключались на что-то другое или заканчивались деньги на их содержание (тут стоит вспомнить незавидную судьбу Artists' Private Collections Анастасии Рябовой). После революции, инициированной «Гаражом», художники резко поменяли свое отношение к архивам как части артистической стратегии. Теперь подобные проекты организовывались крайне серьезно и зачастую претендовали на то, чтобы остаться в вечности. Причем даже не в смысле способа организации, а как реальное пространство с объектами.

Материализация художественных архивов, к тому же, совпала по времени с общей усталостью от постконцептуального искусства, предлагавшего ненадежные средства документации и памяти. Появилась потребность в сохранении хрупких и зыбких вещей, которыми раньше с легкомысленностью, подкрепленной безответственной теорией и арт-критикой, пренебрегали. Онлайн-агрегаторы, новаторские кураторские проекты и экспериментальные медиа в сфере искусства, — практически все ключевые явления в художественной жизни России во второй половине 2010-х и начале 2020-х либо имели форму архива, либо в своем развитии стремились к ней.

Это свойство объединяло такие разные явления, как «Агентство сингулярных исследований» («АСИ»), Partizaning, TZVETNIK, «ШШШ», aroundart, Spectate, Центр экспериментальной музеологии и «Разногласия». Например, в случае «АСИ» — художественной группы, созданной Анной Титовой и Станиславом Шурипой, — его отдельные проекты, с выдуманным сюжетом (в духе парафикции), собирались и экспонировались как архив. Когда коллектив звали участвовать в биеннале или крупной выставке, они могли показывать эти сложносоставные работы не полностью, а частично, да и в целом состав элементов мог меняться со временем. Это еще больше напоминало стандартное функционирование архива, артефакты из которого предоставляются заинтересованным лицам и организациям, а каталог рассчитан на пополнение новыми документами и предметами. Сайт aroundart, выросший из блога и ставший полноценным медиа об актуальном художественном процессе, к финалу своей активной деятельности (сейчас он заморожен) сосредоточился на фиксации забытых страниц из истории региональных арт-сцен, собирая редкие материалы и документацию от специалистов на местах.

***

С тех пор утекло много воды. И хотя исправно продолжает анонсироваться появление новых архивов, живут они уже в совершенно иных обстоятельствах. Многие явления, широко распространенные в художественной жизни предыдущих десятилетий, были объявлены вне закона. Что-то оказалось в пресловутой серой зоне — еще не запрещено, но уже под подозрением. Ряд имен выпал из публичного поля. В таких цензурных реалиях архивы либо не пополняются опасными вещами, либо, если таковые уже имеются, убирают их куда подальше. Фактически это ведет к созданию спецхранов самых разных конфигураций. Некоторые полуофициально признаны, о существовании других известно благодаря слухам, сообщениям по секрету или слишком звенящей неполноте архивов, о которых понятно, что они включают намного больше, чем предъявляют.

Любой спецхран предполагает систему допуска. Исключая большую часть людей, все же всегда оставляют лазейку не только для непосредственных хранителей или сторожей, но и для некоего числа лицензированных специалистов, которым может быть позволено ознакомиться с запрещенной, рискованной или потенциально опасной информацией. В такой ситуации особую ценность обретают знакомства и связи, способные желанный доступ обеспечить. В России еще живы люди, которые помнят советские реалии и в деталях и нюансах знают, как система закрытого знания структурно работает. Да и зарубежный опыт подсказывает эффективные решения: во многих странах цензура и спецхраны работают уже давно, а где-то только формируются.

Подобные обстоятельства естественно сильно влияют на художественный процесс. Очевидно, что целые категории работ и документов просто не выдаются на выставки, с трудом доступны для академических исследований. Архивы — в широком диапазоне от институциональных собраний документации до авторских проектов — строятся как шкафчик с несколькими отделениями. Чтобы открыть некоторые из них, необходим

ключ. Не имея под рукой последнего, невозможно понять всю полноту картины, а лишь на ощупь, по отдельным компонентам что-то попытаться представить. Такое додумывание уже проявляется в характере проектов архивного типа, которые возникли за последние годы. Раз они выглядят извне слишком туманно, крайне умозрительно и нейтрально или похожи на остов здания, откуда убрали все, что позволяло в нем обитать — остались лишь несущие конструкции без более-менее внятного содержания, то в дело вступают знания и воображение. Если у обращающихся к неполным архивам первого не хватает, то второе расцветает пышным цветом, что приводит к фантастическим выводам и каскадной гиперинтерпретации скудных данных, произвольному заполнению лакун.

***

Впрочем, на протяжении человеческой истории архив чаще был структурой режимной, требовал соответствующего уровня доступа и культивировал тайное знание в противовес общеизвестным сведениям, которыми жила большая часть общества. Вместе со структурами, где аккумулировались объекты материальной памяти и документация деятельности в некой социокультурной сфере, формировались сообщества, чьей задачей было не просто хранение и защита знаний от репрессивных действий со стороны властей, но и сокрытие ценной информации от широких слоев общества с расчетом, что когда-нибудь в неопределенном будущем, если мир вокруг изменится, ограничения на допуск будут сняты. Естественно, чем дольше такие коллективы (условные монахи с библиотекой исключительно для братии, часто даже не для всей) пестовали свою герметичность, тем сильнее забывался истинный смысл и задачи режима закрытости. Последняя становилось самоценной, а вариант переходить к публичности больше не рассматривался.

Так и российские художественные архивы, превращающиеся сейчас в вынужденно закрытые или формирующие под внешним давлением обширные спецхраны, скорее всего, начнут переходить к сознательной ликвидации последних каналов, через которые они пока еще контактируют с другими такими же инициативами и заинтересованными лицами, теми же исследователями. Конечно, степень рвения у них будет отличаться, но общий вектор задан в направлении самоизоляции. Это не может не отразиться на функционировании культурной ниши, включающей авторов, институции, медиа, образовательные структуры и т. д. Индустрия «архивов современного искусства», несомненно, не будет полностью разрушена. Ее самые крупные и этаблированные акторы продолжат свою деятельность, возможно даже расширятся и успешно перестроятся под обстоятельства. Но вокруг них будет пустота — с виду безжизненный ландшафт, где между кочек, в прогалинах и оврагах скрываются полусекретные собрания документации неведомых активностей, о которых даже внутри способного в них разобраться художественного сообщества будут мало что знать.

Сложившаяся ситуация хорошо рифмуется с общим упадком знания в мире. Книжная культура уходит, а устная не предрасположена к архивам — она живет моментом, постоянно мутирует и не опирается на память. Забывать выгоднее, чем сохранять в голове. Да и невозможно обеспечить привычный мнемонический режим в условиях все более усиливающегося потока информации. Казалось бы, повезет тем, кто сможет в эту непростую эпоху быть причастным к какому-нибудь закрытому архиву, черпать из него богатства задокументированного опыта. Однако проблема в том, что сами эти спецхраны тоже подвержены влиянию всемирной культурной перенастройки, а их создатели со временем выберут путь экстремального самоуглубления до полного отключения от реальности, что приведет к незаметной деградации подобных хранилищ. Безусловно, конца света не случится, но потеряно будет многое. И как к этому готовится, не совсем ясно.