18+

Как-то раз в детстве великий интеллектуал ХХ века Визенгрунд (Теодор) Адорно (1903–1969) услышал историю, которая настолько впечатлила его, что он вспоминал ее всю жизнь. В Аморбахе — родном городке Тедди — случилось странное. Некая богатая дама появилась на публике в эффектном красном платье и тут же была атакована вполне себе домашней свиньей, которая унесла несчастную прочь на своей спине. В своих мемуарах Адорно многозначительно и ответственно комментирует: «Если бы у меня был образец, то это был бы этот зверь».

Эта история «умыкания» звучит тем забавнее, что уже зрелый и знаменитый Адорно был уличен (и другими, и самим собой) в гораздо более дружественной людям страсти, чем свиные атаки на манящих буржуа, — он был одержим рукопожатием. Некоторые конфузы, связанные с этим обстоятельством, пародировал даже приятель философа Чарли Чаплин. Для Адорно рукопожатие было без преувеличения грандиозным символом цивилизации, обхождения и возвышенной социальности. 

Критики, биографы и поклонники философа нередко обращались к этой «двуличной» природе «рукопожатия свиньи» как самого Теодора Адорно, так и его мысли. Вот и наш текст вполне уместно рассматривать как попытку примкнуть к их лагерю, однако же, весьма близкую к тем вопросам, которым наш могучий теоретик посвятил немало труднейших для анализа и толкования страниц. В частности, в работах по эстетической теории и социологии музыки.

В качестве краткого вводного тезиса мы, пожалуй, скажем вот что. Публика современного искусства исповедует «двойную мораль», схожую по сути с историями Адорно. С одной стороны, зритель идет на выставку современного искусства как субъект цивилизованного рукопожатия: с автором (буквально), искусством, проблемой, самой культурой! С другой стороны, и даже не задним умом, зрителю хочется вот этого странного вопиющего события — чтобы кого-то унесла свинья. Его ли самого, художника ли, знаменитость ли какую… Манящая экстраваганца, подозрительный аттракцион, возмутительная выходка, невероятная заумь и нудятина — все это обещает свиная атака современного искусства. Всегда подойдет и просто вот такой жест —самому «уехать на свинье», конечно, в платье красном! В том смысле, чтобы получить известное удовольствие от возможности обхаять непонятный страшный арт в духе «свинья везде грязь найдет». 

Итак, развивая нашу анималистическую метафору, зритель с его «двойной моралью» в идеале стремится убить двух зайцев — и руку пожать, и на свинье убежать. А там уже как получится. Поход в Гугенхайм Бильбао, например, может быть пожатием руки архитектору Фрэнку Гери и скачками на свинье с теми, кого там нынче выставили. Ну, или двойное рукопожатие. Как получится.

Вернемся к Адорно.

Типы-типажи или конкретного зрителя не бывает

Теодору Адорно принадлежат несколько фундаментальных и весьма влиятельных трудов по теории культуры и искусства. Среди них работы по социологии музыки 1960-х, масштабная «Эстетическая теория» (1970, издана посмертно), и, конечно же, написанная совместно с Максом Хоркхаймером «Диалектика Просвещения» с ее ударной теорией культуриндустрии (издана в 1944). Как критически настроенный социальный теоретик, Адорно всегда и везде пытается проникнуть в существо отношений искусства и общества. Обычно — и это очень важно — искусство для него цельно и многолико. Музыка, литература, театр, визуальные искусства в социальном контексте попадают в некоторую синонимию. В «Эстетической теории» этот вопрос обсуждается максимально глубоко. Но данный подход просматривается уже и в более ранних лекциях по социологии музыки и в теории культуриндустрии. 

Помимо того, что, например, кино и легкую музыку объединяют общие технологические принципы и идеологические задачи, отношение к искусству в целом трактуется как функция не перцептивной системы, а социальных отношений, дрессирующих ее. То есть дело не в слухе слушателя или зрении зрителя, а в функционировании социальной структуры, где нужно слушать и смотреть определенным образом. Отсюда и претензии на универсальность теоретических моделей, предлагаемых Адорно. Не так важно, пришли вы на выставку в ГЭС-2 или на концерт в Международном доме музыки. Важно, какой «дрессировке» вы подверглись, чтобы пережить там некий эстетический опыт.

Еще один фундаментальный момент, который жестко следует из диалектических вкусов и стилистики мысли Адорно, касается признания дискретной, диалектической, противоречивой и разорванной связи искусства и людей. Здесь нет никакого континуума или цельной системы отношений. Есть какие-то блуждающие конфигурации, которые могут подхватывать нас всякий раз в разных ситуациях. Примерно, как если бы особо не сведущий зритель на выставке современного искусства попал в изощренную модерацию или просто подслушал увлеченный разговор экспертов, испытав временное просветление и не в силах теперь его забыть. Но даже в таком случае Адорно заставит нас принять утверждение, что не бывает конкретного зрителя. Почему?

В теории культуриндустрии ответ на этот вопрос прост и неприятен. Ибо даже по отношению к искусству мы все сохраняем позицию потребителя в системе капитализма. Смотреть выставку, фильм или слушать музыку — это потреблять культуру в том же смысле, что и потреблять одежду или продукты питания. Да, порой здесь присутствует странный механизм ценообразования, когда потребитель платит за билет, чтобы посмотреть нечто бесценное. Так ведь на то и была введена предпосылка (порой, спасительная) о диалектическом характере отношений людей и искусства. Где-то — дешевая песенка, где-то — бессмертный шедевр, но все продается и покупается.

И вот уже в лекциях по социологии музыки эти противоречия, касающиеся дрессированного капитализмом потребителя, раскапываются более глубоко. Адорно видит гораздо больше сложных социальных типажей, которые ориентированы, собственно, на само искусство. Или, как он выражается, характеризуют «сообразность или несообразность слушания услышанному». Он пишет: «Типология стремится к тому (впрочем, не слишком связывая себя этим и не претендуя на полноту), чтобы описать, очертить область, простирающуюся от слушания вполне адекватного, соответствующего развитому сознанию наиболее передовых профессиональных музыкантов, до полного непонимания и полной индифферентности в отношении материала, что нельзя все же смешивать с музыкальной невосприимчивостью. Однако эти типы располагаются не в одномерном пространстве; под разным углом зрения то один, то другой тип может оказываться ближе к объекту. Выделить характерные типы отношения, характерные модусы реакции важнее логической корректности классификации».

Как вы, наверное, уже поняли, мы хотели бы зрительскую стратегию «и руку пожать, и на свинье убежать» разобрать через этот типологический подход и попытаться понять ее адекватность самому искусству. Напомним, что Адорно рассматривает слушателя музыки, но его методология позволяет нам пристроить сюда же и зрителя, немного переписав, так сказать, Адорно вместе с ним.

Итак, «с тех пор как известны высказывания творцов музыки, они признают способность вполне понимать свои работы только за себе подобными». Это Адорно знакомит нас с самым адекватным искусству человеком — экспертом (слушателем/зрителем). Да, это преимущественно профессиональная публика, которая способна максимально адекватно погрузиться в структуру, логику и техническую природу произведения. Любопытно, что это в каком-то смысле над-исторический тип, который не зависит от феодализма или капитализма, а зависит исключительно от цеховой включенности и репутации. 

Узнаете? Этот невероятно узкий круг своих-мастеровых? Эти искрометные стычки между адептами модернизма по поводу принадлежности к узкому кругу движения (как в лучшие годы сюрреалистов под тиранией Бретона)? Эти бесконечные «разоблачения» современного искусства как сговора все того же узкого круга приближенных и посвященных? Все на грани пошлого сектантства, теории заговора, движения сопротивления и прочего. И вот весьма драматичная причина, по которой такой зритель/слушатель способен быть максимально адекватен искусству — просто он его раб: «Но тот, кто при существующих условиях хотел бы превратить всех слушателей в экспертов, вел бы себя негуманно и утопично. Та сила принуждения, которую вынужден испытать слушатель со стороны интегральной структуры произведения, несовместима не только с условиями его существования и уровнем непрофессионального музыкального образования, но и с индивидуальной свободой».

Однако и здесь есть диалектическая лазейка. Обращаясь к истории европейских салонов и кружков, Адорно признает существование хорошего слушателя — этакого естественного музыкального человека, лишенного профессиональной глубины, но имеющего глубину интуитивную, сравнимую со знанием искусства как родного языка. Найдем ли мы такого сегодня? Вполне вероятно. Но, скорее всего, хорошего слушателя/зрителя уже сменил другой типаж — буржуазный, с которого берет начало потребительская модель образованного ценителя искусства. Подчеркнем: эксперты и хорошие слушатели настолько близки к искусству, что и речи быть не может о потребительском отношении. Это те, кто живет в режиме рукопожатия на самом высоком уровне. Буржуазный зритель вписывает искусство в знакомую и близкую среду обитания буржуа, переходя к его фетишизации. Он любит и ценит рукопожатие во всех его социально респектабельных вариациях. Но заезды на свинье ему нравятся не меньше.

Для кого же этот праздник буржуазного фетишизма? Человек из влиятельных деловых кругов. Чаще всего — искренних консервативных взглядов. Способен много и долго рассуждать об искусстве на основе явно столь же много прочитанного. Искусство измеряется условными килограммами удельного веса в обществе, которое оно дает. И эти арт-килограммы вы, скорее всего, найдете в его коллекции! Как он ориентируется в искусстве? По социальным знакам престижа среди своих. Поэтому сама структурная логика произведения его интересует не особо. Да она ему и не доступна. Виртуозность, эффекты, трюки — вот что привлекательно. Приключения художественной светской жизни (она же и арена свиных забегов) также в чести. И тем не менее речь идет о влиятельных людях, имеющих полномочия и даже миссию хранить культуру, насаждать определенные вкусы и представления о прекрасном в обществе в целом. 

Еще на ступень дальше от искусства с его сложной логикой и структурой находится слушатель/зритель эмоциональный. Его беспокоят только собственные переживания — тот самый внутренний отклик, возможность спустить пар и освободить подавленные эмоциональные процессы. Совсем не обязательно что-то знать вот об этой музыке, если она и так вызывает эмоциональный непосредственный отклик. Искусство выступает эффективным эмоциональным раздражителем — раздражает, радует (или наоборот) глаз, ласкает слух и все остальное. Это тоже своего рода форма потребления — эмоциональное потребление по мотивам собственной богатой внутренней жизни и совершенно безотносительно к искусству как таковому. Когда пора поплакать, приятно взгрустнуть, впасть в меланхолию, вспомнить былое, помечтать или… весело ускакать на свинье. И чисто эмоциональных рукопожатий, конечно, никто не отменял. Однако эмоция здесь вовсе не направлена на объект искусства! Так что скачки на свинье куда вероятнее.

И вот мы добрались до одного из самых странных типажей — рессантиментного слушателя. А странен он тем, что пытается слушать в музыке прошлое. Такой персонаж становится своего рода ретро-актуализатором или реконструктором великого былого в диалектическом противостоянии официальной культуре. Такого былого, когда было единственно правильное и настоящее отношение к искусству. А сейчас все испортили… Это немец, слушающий Баха, как его слушали в XVIII веке. Это даже прерафаэлиты, пробивающиеся к корням живописи до титанов Ренессанса. Консерваторы и реакционеры, в обязательном порядке склонные к коллективным ритуалам правильного канонического исполнения и даже репрессивным замыслам, обладающие к тому же организованным и настойчивым влиянием в обществе во имя высших духовных ценностей. Здоровые культурные силы здоровой укорененной общности. Адорно пишет в сравнительно-типическом залоге: «Если эмоциональный тип внутренне тяготеет к пошлости, то рессантиментный слушатель — к ложно понятой строгости, которая механически подавляет всякое движение души во имя укорененности в коллективе… То, что не приручено, не освящено твердым порядком, все вагантское, бродячее, необузданное, их последние жалкие следы в игре “рубато” и в игре на публику виртуозов — все это они хотят вырвать с корнем. Они приставляют нож к горлу богеме, цыганам в музыке и оставляют за ними только оперетту в качестве резервации. Субъективность, выразительность для рессантиментного слушателя все равно, что кровосмешение, — мысли об этом он не выносит».

Все дальше от музыки нас ведет следующий типаж — фанат джаза. Здесь довольно сложно напрямую наложить зрителя на слушателя, поскольку речь идет о специфическом музыкальном направлении и его адептах. По своим параметрам — господство ритма и метра, формат шлягера, псевдо-авангардность, игра в авторитеты — джаз, скорее, интересен как своего рода исторический мостик, по которому мы в основном скачем на синкопической свинье еще дальше от искусства к слушателю/зрителю развлекающемуся. Кстати, этот оттенок джазовой дикости получает такую эффектную характеристику: «Отчуждение от санкционированной музыкальной культуры этого типа приводит его к тому, что он отбрасывается в область варварского, первобытного, в область, предшествующую искусству, — это тщетно афишируется как прорыв архаических эмоций».

Итак, как раз здесь-то мы и встречаем самого массового и активного персонажа — развлекающегосялюбителя искусства, на которого работает вся индустрия культуры (вот мы к ней и вернулись!) и ее всевозможные отпрыски под новомодным именем креативных индустрий. Именно его непререкаемое количественное преобладание делает развлекающегося центральной фигурой всех видов и направлений коммерческого творчества, транслируемого в разнообразных системах технической дистрибуции (кино, ТВ, радио, звукозапись). Любопытно, что, при этом, такое отношение к искусству максимально от искусства далеко, однако содержит мощный маниакальный импульс — одержимость подключением к развлечению, которое всегда соседствует и даже растворено в разных усилителях мании — алкоголе, курении, наркотиках. Адорно и характеризует этого социально пассивного и посредственного персонажа почти в духе психиатрического диагноза: «Но все в целом поглощено и опошлено потребностью в музыке как в комфорте, нужном для того, чтобы рассеяться. Вполне возможно, что если этот тип представлен в крайнем своем выражении, то даже и атомарные раздражители уже не ощущаются, и музыка вообще не переживается в каком бы то ни было осязательном смысле. Структура такого слушания похожа на структуру курения. Она определяется скорее неприятным ощущением в момент выключения радиоприемника, чем хотя бы самым незначительным чувством удовольствия, когда приемник включен».

Последний диалектический штрих к портрету центробежной раздробленной социальности относительно искусства — равнодушный слушатель. Он вообще находится вне поля художественного излучения. Лучи музыки (или разных видов искусства) до него не доходят по причине какого-то дефекта в биографии, связанного с социальным окружением. Или, вероятно, они доходят, но не светят и не греют. Бывает и такое.

Узреть зрителя или почему на выставке так накурено?

Теперь давайте представим себе то, что частенько видели и о чем размышляли многократно, — публику на выставке современного искусства. Наблюдая за конкретным зрителем, мы можем увлечься его внешностью, манерой поведения, компанией. Но теперь у нас есть типологические паттерны, которые позволяют строить, тестировать и проблематизировать целую модель.

Вот перед нами кучка сосредоточенных и веселых людей, вокруг которых уже целая аура терминологии, историй, баек и эмоционального «захвата» искусства. Скорее всего, это те самые эксперты — сами художники, критики или кураторы. В обычный день их совсем мало. Однако на вернисаже — они главные гости. Их миссия — культурное и личное рукопожатие. Желательно в вечности. Смотрят они не все, поскольку и так хорошо знакомы с материалом. А вот некоторые из экспертов имеют склонность к забегам на свинье. От чего это зависит фактически? Трудный опрос. 

Хорошего зрителя нам не угадать, а вот буржуазный — практически всегда герой момента. Небедно и стильно одет (да, со стилем может быть сбой). Ибо выставка — событие и социальный ритуал. Так что буржуазные посещения стабильны, обильны, пусть и не массовы. Ловко ухватывает самое яркое и трюкаческое в работах. Делится мнением уважаемых коллег. Поучает и критикует, комментирует рыночные аспекты искусства. Пристально смотрит искусство в зеркале своего социального статуса и наоборот. В общем, кайфует от момента социальной респектабельности и жмет, и жмет, и жмет руку. Высоко оценит любой забег на свинье. А некоторые могут его и оплатить!

А видите вот этих? Кто восторженный, а кто недовольный. Женщина радостно обсуждает с детьми яркие краски акрила на холсте. Две дамы раздражены и возмущены безнравственностью художницы. А вот милая девушка немного всплакнула… Сколько эмоций! За ними эмоциональный зритель и пришел. Повидаться не с искусством, а со своими переживаниями. Таких настоящих зрителей-переживателей тоже не так много. Давайте завидовать им честно, ведь эмоции — счастливый талант! И не корите их за пошлость! Пошлость —тоже зрение и целая оптика. И она безопасна. Эмоциональное рукопожатие с самим собой через искусство? Почему бы и нет! Истерические скачки на свинье? Случается.

Рессантиментный же зритель может оказаться опасным. Если он вообще придет. Но уж если он явится, то точно не за новыми смыслами, статусом или эмоциями. Он придет воевать за прошлое и историческую правду. Это — потенциальный вандал с высокой культурной мотивацией (да, пожалуй, резковато, но по сути!), что изрядно поднимает ставки в скачках на свинье! Мы же знаем эти поразительные истории с участием разных блюстителей традиций.

Но почему на выставке так накурено? Это же развлекающаяся публика «курит» искусство (иногда —нервно) в борьбе со скукой социального бытия! Парочки, компании, группы туристов, одиночки в активном поиске… Кто еще? Когда-то я внимательно следил за социологическими замерами мотивации походов в культуру и искусство. В разных странах повторялась примерно одна и та же картина: главный и, безусловно, ведущий мотив — совместный досуг за компанию. Конечно, кто-то может сказать, что такое современное искусство не грех и «скурить», ибо оно само решило стать индустрией музеев, биеннале, фестивалей и т. д. Даже спорить не будем (с Паскалем Геленом — большим экспертом в данном вопросе — это будет особенно сложно). Поскольку дело ведь здесь уже совсем не в искусстве. Бессмысленные рукопожатия и унылые забеги на свиньях — всегда за компанию.

Эрос последнего зрителя

В той диалектической модели гетерогенной социальности искусства и его зрителя, на которую вдохновил нас Адорно, остается некий важный изъян. Что вообще в этой (недо)системе движет к музыке всех этих милых типажей? Движет к искусству вообще? Какой силой определяется дистанция от эксперта до равнодушного? Должно же быть что-то в основе этого странного влечения и руку пожать, и на свинье убежать! Вы скажете, мол, что, очевидно, всеми типажами движет разное. Это верно, но лишь отчасти. Нам ведь есть куда еще пристроить свои эмоции или рессантименты, кроме искусства. Да и сам Адорно в «Эстетической теории» как-то пытается работать с этим вопросом. 

Его ключевой тезис, явно в существенной мере вдохновленный художниками-модерниcтами, заключается в том, что искусство — это главный элемент социального сопротивления. Он пишет: «В гораздо большей степени искусство становится общественным явлением благодаря своей оппозиции обществу, причем эту позицию оно занимает, только став автономным. Кристаллизуясь в себе как самостоятельно развившееся явление, не угождающее существующим в обществе нормам и не квалифицирующее само себя как “общественно полезное”, искусство критикует общество самим фактом своего существования, будучи осуждено пуританами всех мастей. В искусстве нет ничего чистого, сформированного согласно имманентному ему закону, что не высказывало бы бессловесной критики, что не обличало бы того унижения, которое несет с собой ситуация, развивающаяся в сторону тотального общества обмена, — в нем все существует только для “другого”. Асоциальным в искусстве является определенное отрицание определенного общества».

Таким образом, работа искусства — работа негативного. Диалектическая работа, которая приводит нас к Другому. А все негативное, всегда ведущее нас к Другому, движимо Эросом — богом горько-сладкого счастья. 

Да, мы развернем нашу модель в сторону эротики. И не потому, что ею переполнена биография Тедди Адорно. А потому, что еще есть шанс на спасение зрителя от его судьбы типажа и последнего человека. И здесь нам понадобится Ницше вместе с Заратустрой. Забудем, что один печально известный земляк Адорно, который яростно преследовал соплеменников последнего, однажды решил изобразить из себя Заратустру и прилетел к нации прямо как сверхчеловек (да, мы о Гитлере). Мало ли кто и как трепал великие идеи, сила которых всегда удушливо велика.

Итак, у ницшеанского сверхчеловека — вершителя и художника жизни — есть некое альтер эго. Это последний человек — венец европейской цивилизации и человеческого как такового. Слишком человеческого, конечно же. Посредственное, пассивное, озабоченное только здоровьем и долголетием существо превращает все вокруг в возможности достигать этой великой цели. В чем изрядно преуспевает. 

Для последнего человека мир наших дней — это фитнес-центр для фитнеса самого разнообразного: ментального, физического, социального, метафизического… Да, какого угодно! Те персонажи/типажи, о которых рассуждает Адорно применительно к искусству, такие фитнесы и практикуют (однако нам следует оставить лазейку для экспертов-художников, которые бывает нет-нет, да метят в сверхчеловеки!). Мы полагаем, что это в основном социальный фитнес (однако наш тезис потребует однажды анализа более пристального). И тем не менее учиться смотреть искусство или слушать музыку — вполне себе фитнес-практика. Понятное дело, что и руку пожать, и на свинье убежать — базовые фитнес-программы в таком роде. И даже если здоровье и силы такого существа сподвигнут его на жизненные дерзости, Ницше в саркастической похвале скажет в «Рождение трагедии»: «…дерзость маленького червяка-человека не есть ли самое забавное и самое веселое из всего, свершающегося на земной сцене?»

За всю эту человеческую безысходность, неизбежность которой за Ницше подхватит не только Мишель Фуко, изобретатель загадочной воли к власти винит греков. Точнее, Сократа — бесспорного основателя европейской интеллектуальной традиции. Сократ — первый тип теоретического человека. Его главная радость — разоблачение действительности, а мышление — метафизическая мечта, в которой рождается инстинкт науки. В «Рождении трагедии» Ницше даже потешается над Сократом, которому было божественное видение с повелением заняться музыкой! И уже в тюрьме великий любомудр написал гимн Аполлону. Ницше делает вывод, что у этого деспотического логика были некие сомнения относительно собственного интеллектуального метода.

Чем же замечательны яростные и скептические аргументы Ницше и Адорно? Тем, что в их нескрываемом высокомерии по отношению к пустопорожней фитнес-жизни последнего человека просвечивает окончательный приговор цивилизации (напомним, что в ницшеанской традиции его же блестяще озвучил Освальд Шпенглер). Развлекающийся потребитель и не заметит, как не оставит камня на камне от великой культуры. Взгляд последнего зрителя «скурит» остатки искусства.

Однако, наперекор титанам культурного скептицизма, мы поищем спасения для последнего зрителя в этой истории там же — у греков. У Сократа. Ведь философия неслучайно определяется через филию —любовь-приязнь, внутри которой, по Сократу, бурлит сила Эроса и его властного притяжения — стихия, страсть, вплоть до космического тяготения всех элементов физического мира! Абсолютно любой человек может быть захвачен эросом не только половой любви, но и высокой страсти к истине и красоте. Эрос переживается как жажда, голод, нужда, тяга к чему-то отсутствующему. В нем есть сладость стремления и горечь невозможного обладания/слияния. Бессмысленна страсть к тому, что уже имеешь! Эта нехватка, промежуток, расстояние, дистанция необходима для любой эротики — философской, эстетической или сексуальной. Для эроса, следовательно, абсолютно важна эта негативность, в которой появляется Другой. Даже в банальной влюбленности влюбленный жаждет не объекта любви, а самого эротического напряжения, проходящего через него. То есть скорее не обладания, а отсутствия! Почему? Как постоянно подчеркивает, например, Жак Лакан, желание прорывается только в зазоре, только в промежутке — только сам восторг, запускающий движение души. Упоительно стремится, пытаясь дотянуться до чего-то совершенного. Поэтому для Сократа столь близки страсть познания и влюбленность — они наполняют нас жизнью и расширяют границы неизведанного. Главное не забывать, что по этой же самой причине эрос всегда горько-сладкий! Вот я пишу эту статью совершенно в том же духе поджигания интеллектуальной эротики, о которой так замечательно рассуждает еще один немецкий любомудр Мартин Хайдеггер в письмах к жене. И да, эрос временами начинает расплавлять мои интеллектуальные члены, подталкивая к маниакальной окрыленности.

Вот этой эротической окрыленности и хотелось бы твердо пообещать нашему последнему зрителю. Читатель и автор, зритель и художник — им как двум влюбленным никогда не достичь цельности и единства платоновских перволюдей. Но можно продолжать поджигать эротическое пламя между ними! Страсть, жажду познания, открытие и откровение Другого. Да, как мотивирует нас на этот ментальный супер-фитнес великий Сократ, Эрос, когда вселяется в нас, дарит нам главный и самый рискованный опыт в нашей жизни — нас посещает озарение, момент воспоминания мира идей. У нас вырастают крылья! Окрыленная душа начинает свое движение к божественному, а через него — к себе.

Последнему зрителю всего лишь нужен первый эрос — первый эротический шок, который вытолкнет его из обреченной самотождественности потребителя всегда того же самого, постоянно подвергающегося насилию псевдо-эротического соблазна индустрии развлечений, товарищей по партии или собственной эмоциональности. В точку возможности этого глубинного эротического опыта и должны поместить последнего зрителя художники с кураторами. Да, придется как-то показать ему дорогу из своего типажа, чтобы расстаться с эмоциональной пошлостью, буржуазным апломбом и даже экспертной самодостаточностью. И, скорее всего, придется сделать ставку на изысканнейший забег на свинье! Поскольку едва ли получится хотя бы на время поджечь эротизм последнего зрителя просто могучим культурным рукопожатием. Зрителя, очевидно, почти невозможного и уже совершенно конкретного!