Вопрос о том, какая художественная методология могла бы адекватно отразить последние десятилетия, звучит нетривиально. Возможно, сама его постановка сегодня — дело слишком ретроградное. Если верить логике высокого реализма им. Лифшица, мир потерял свою отражательную способность еще в начале ХХ века. Этот факт нашел свое реалистическое отображение в одной из парадигмальных абстракций искусства —«Черном квадрате» Малевича. Противоречивость реальности вместе с ее чрезвычайной искаженностью капитализмом не дают оформиться вещам, социальным типам, созреть ситуациям. А следовательно, у художника объективно отсутствует возможность для цельного отражения реальности иначе как посредством выражения этой невозможности. И если для Лифшица это было концом, то для Адорно, скорее, концом без конца.
В начале XXI века, несмотря на, казалось бы, еще большую запутанность мира, брокер-бот, осуществляющий биржевые транзакции в автоматическом режиме, обладает достаточным уровнем информации для того, чтобы сделать определенные выводы о наличной картине мира и в мгновение принять решение о поддержке того или иного ее продолжения. Разработки в области так называемого искусственного интеллекта позволяют существенно улучшить разрешающую способность, вопрос лишь в том, как критически перевести эти возможности в эстетический опыт, трансформирующий абстрактный вывод в конкретное переживание.
«Требуй полной автоматизации письма!» — написано на знаменах авангарда современного искусства. «Брокер-бот как производитель» — вторит им теория. Хотя речь, конечно, уже не идет об адекватном отражении реальности или об искусстве, соразмерном с человеческими способностями переживания. Скорость реакции внутри чрезвычайной ситуации (будь то климатические изменения или уличное столкновение на расовой почве, требующее немедленного ответа) оказывается главной эстетической категорией, приводя к тому, что активность и реактивность сливаются воедино. Это еще не турбокапитализм без трений из фантазий Ника Ланда, но его «промт». Когда вы приближаетесь к возможному пределу скорости, допустимой в нашей версии вселенной, то есть к скорости света, искусство становится невозможно. Все, что находится впереди, собирается в узкую «трубку» прямо перед вами: боковые и задние объекты визуально смещаются вперед. Свет от них сильно сдвигается в сторону ультрафиолета и рентгеновских волн (релятивистский доплеровский эффект), поэтому привычные цвета исчезают, а яркость концентрируется в крошечном конусе перед «кормой» вашего движения. И даже форма предметов искажается не просто сжатиями длины, а причудливо «поворачивается» за счет того, что свет от разных точек доходит до вас в разное время.
Но настойчивые попытки отразить происходящее никуда не делись. Правда, по большей части, имеет место отражение эскапизма личного опыта в сообществе, вечной тайной вечери частичных объектов и в конечном итоге сюрреализма поневоле. Едва ли это могло бы соответствовать критериям высокого реализма, скорее, дало бы повод с еще большей уверенностью говорить о деградации мироустройства. С другой стороны, 2010-е годы привели к смене зомби-формализма на зомби-фигуратив — движение в направлении высот, занятых некогда марксистами-эстетиками 1930-х. Даже работа генеративных нейросетей с ее логикой, пусть и пока монструозной, типизации заставляет вспомнить усилия теоретиков социалистического реализма. Сложный, порой заочный диалог, возможно, непрекращающийся диалог между советской эстетической теорией и актуальными поисками стран глобального Севера заставляет более пристально присмотреться к тому, какие метаморфозы претерпевает контекст, где эта теория имела наибольшее влияние. Что могло бы стать описанием происходящего в российском контексте нового тысячелетия? Предвосхищая сюрреалистическую растерянность эпохи ковидного изоляционизма, немецкая исследовательница Клавдия Смола провозглашает пришествие в Россию нового gesamtkunstwerk в лице путинского магического. Что же это такое? Эстетизация политики в стиле фэнтизи? Спекулятивная фактография в мире победившей «постправды»? Великорусский ситуационистский интернационал?
«Сегодня трудно представить себе сатирика-фантаста, способного сказать что-то новое по сравнению с фактами и найти какие-то новые средства, художественно анализирующие жизнь. Искусство фантасмагорий, восходящее к Гоголю, Щедрину и Терцу, стало миметично, если не сказать фотографично. Санкционированная сверху и не чуждая большинству (ир)реальность стала (интер)текстом, превратившись в означаемое и поглотив референтную привязку эстетического знака. Этот прием стилистически-идейного ресайклинга новой российской реальности подхватило лояльное искусство. Патриотические фильмы — вроде “Сталинграда” Федора Бондарчука или “Викинга” Андрея Кравчука — создают гибриды из христианско-коммунистической символики, спецэффектов голливудских блокбастеров, видеоигр и комиксов, православного китча, “Игры престолов” или фэнтези. Консервативные акционисты и художники во главе с Алексеем Беляевым-Гинтовтом соединяют методы левого партисипаторного искусства и поставангардного монтажа с оммажем русскому Средневековью и реставрацией риторики “Москвы — третьего Рима”. Поскольку, однако, это искусство не идет далее того, что последние лет 15–20 предъявляет нам сама реальность — и, несомненно, сливается с эстетикой самой политики, — оно действует точно по схеме Чернышевского, когда-то вдохновившего соцреализм: “Истинная, величайшая красота есть именно красота, встречаемая человеком в мире действительности”»1.
Соглашаясь с базовыми предпосылками диагноза, можно сразу же оговориться, что в местном контексте существуют как минимум две альтернативы гегемонии государственной магии. Отчасти они являются реакцией на нее, отчасти — растут из тех же проблем и дебатов ХХ века. Первая альтернатива — это возвращение к реальной реальности, правде, истине, расследовательской деятельности, аутентичности, искренности и прочему. Мы видим эту тенденцию как в трендах ютьюба, так и в среде профессиональных деятелей высокой культуры. Воинствующие блогеры призывают к историческому натурализму Википедии, расследовательницы выводят на чистую воду спекулянтов всех мастей, мир современного искусства ищет интимных отношений с миром объектов, поэтический мир исповедуется о тяготах жизни и прочее и прочее. Контринтуитивный ответ строится на отказе от страсти к реальности и ее отражениям в пользу возвращения к формальному эксперименту, поискам модернизма, использованию концептуальных практик. Другими словами, того, что могло бы стать в некотором смысле спасением от реальности, нежели стремлением к ней.
Но есть еще один не самый очевидный вариант, видящий в напряженном стремлении к реальности, или же наоборот — побеге от нее, ситуацию, требующую своего истолкования как указывающую на актуальный конфликт, но со смещенной реакцией на него. Вступая в заочные дебаты о социалистическом реализме с наркомом Ждановым, Ролан Барт писал, что «формализм в небольшой дозе уводит от Истории, зато в большой — приводит к ней назад»2. Незначительные отклонения от доминирующих тропов государственного магического реализма уже учтены и лишь усиливают его. Но что если пойти по пути превращения лекарства в яд? Идея была рождена в коммунистических диктатурах, однако работает, по крайней мере, теоретически, и на «западе», о чем не перестает напоминать Славой Жижек. «Да, конечно, я полностью согласен, но разве вы сами не ошибаетесь полностью?!» — повторяет вслед за ним исследователь Адам Котско, поясняя специфику метода словенского философа:
«Едва ли не главная тактика Жижека по смещению системы референций — сверх-идентификация. Эта стратегия произрастает из его опыта коммунистического режима в Югославии. Рассматривая политическую жизнь своей страны, Жижек приходит к парадоксальной мысли: тот факт, что никто “в действительности” не придерживался официальной социалистической идеологии, не было препятствием для правителей — циничная дистанция была частью их стратегии поддержания власти. В этой ситуации, полагает Жижек, лучшей формой сопротивления было придерживаться правящей идеологии на словах, наивно требуя от лидеров исполнения обещанных идеалов. <...>...Правые эксцессы следует рассматривать серьезно — не как знаки потребности в более гомогенной культуре или сохранения Америке ее рабочих мест или удержания иностранцев от перегрузки системы социальной помощи, но как симптомы разрушительных противоречий капитализма. Подобным образом, когда либералы признают правоту консерваторов о необходимости сохранения “европейской традиции” или “христианского наследия”, Жижек соглашается, что они действительно правы: нам, конечно, нужно сохранить европейскую традицию радикальной революции и христианский завет радикального равенства!»3
Для российского контекста традиционные ценности революции и христианские заветы радикального равенства не режут слух. Они буквально повторяют отмечаемые Смолой особенности местного магического реализма. Однако требуются усилия для того, чтобы увидеть в них первоначальный властный детурнеман, сделавший СССР тем, чем он был для бывших революционеров, их оппонентов и их наследников. Если обычная сознательная или бессознательная идентификация с доминирующими формами магического реализма оказывается провалом в кроличью нору российских идеологических фантазий, отклонение от нее в стремлении к реальности или же формалистском побеге от нее выглядит недостаточной, то чем могла бы быть сверхидентификация? Отвечая одновременно на изобличающий пафос документальной фотографии и веру в модернистскую самодостаточность фотографического медиума, Марта Рослер в своей серии «Бауэри в двух неполных описательных системах», посвященной алкоголизму жителей не самого благополучного нью-йоркского района, смогла указать путь для развития концептуальных практик как инструмента для критического анализа реальности. Ни говорящие визуальные клише, ни формальный язык инноваций не могут быть адекватны сложности и трагизму ситуации. Но сама эта неадекватность может. Продолжая двигаться в жижековской логике, можно было бы активно поддержать, сверхидентифицироваться с запросом на общую для всех этих вариантов нехватку радикального видения иного мира. И возможно тогда, выйдя из истощающего соревнования по генерации чудес или же производства аутентичной истины, станет понятно, что за самим фактом наличия этого марафона мы не замечаем чего-то очень важного.
Берлин, 2021
- 1 Смола К. Что такое путинский магический реализм? Что такое путинский магический реализм?.
- 2 Барт Р. Мифологии. М.: Академический Проект, 2008. C.236.
- 3 Котско А. Как читать Жижека. Как читать Жижека.