Здравствуйте, дорогие кураторы.
Сразу хочу сказать — дата сдачи работы мне пока подходит.
Дальше делюсь с вами своими размышлениями. Считаю нужным предупредить — нижеследующее не носит личный характер и тем более не содержит в себе претензии. Все обсуждаемое является предметом моей художественной деятельности (спектакль «Договор», соло «Проект Бюрократия» и пр.), а потому задаваемые мной вопросы и, в первую очередь, сам акт вопрошания — часть художественной стратегии.
Первое. Юристы заявили о своей неготовности согласовать договор с авансом. А как они это объясняют? С чем связано их несогласие?
Второе. Важно проговорить, как выглядит сейчас договор с точки зрения художника, его подписывающего (уверена, о том, как он выглядит со стороны Культурной Институции, позаботился юридический отдел).
Если мы подписываем этот договор, например, в конце августа, то получается, что я в течение 3 месяцев кредитую Культурную Институцию (сдача работы через 2 месяца + 5 дней на подписание актов + 3 недели на отправку средств со счета Культурной институции).
[Но разве не логичнее, чтобы кредитором выступала сторона с большим количеством финансовых, юридических, административных ресурсов? Именно поэтому авансовый платеж является более справедливым механизмом. Как это должно выглядеть в нашем случае — Институция кредитует художника в размере 50% на 2/3 срока предполагаемых отношений.]
По договору Культурная институция в любой момент может передумать и отказаться от его выполнения (пункт 2.6). Если отказ случится после сдачи работы, то созданное мной произведение ляжет мертвым грузом в архивы Культурной институции, так как по договору я передаю ей исключительное право на него (пункт 3.2). Если отказ произойдет до сдачи работы, то Культурная институция готова оплатить фактически выполненные работы. Однако с учетом того, что мы имеем дело, например, не с укладкой плитки — процессом, легко рационализируемым, измеримым и оцениваемым, — данный пункт в данной структуре договора не работает. Я создаю произведение. То есть сочиняю его в голове. Допустим, на момент отказа Культурной институции от выполнения договора оно только там и существует, то есть не имеет формы фактически выполненных работ. В такой ситуации я не получаю ничего.
При этом я, в отличие от Культурной институции, по данному договору не имею права отказаться от выполнения договора в любой момент.
Далее, если Культурная институция решит мне не платить сразу, например, потому что кто-то уволился, документы потеряли и т. д., и т. п., то максимум, который мне за это заплатят, будет 10% от суммы договора (пункт 4.3), каков бы ни был срок невыплаты и какие бы затраты я в связи с этим не понесла. Не говоря уже о том, что если срок невыплаты будет длиться, например, месяц, то компенсация составит всего лишь 3% от суммы договора (о нематериальности такой неустойки я уже писала в том же письме, где говорила, что мне известны случаи несвоевременных выплат со стороны вашей Культурной институции). А вот если я не выполню работу в оговоренный срок, то Культурная институция со своими финансовыми, юридическими, административными ресурсами может взыскивать с меня средства до конца моей жизни (размер неустойки в этом случае по договору ничем не ограничен — пункт 4.4).
В связи со всем этим у меня возникает вопрос, напрямую соотносящийся с исследованием, которое я веду в рамках своей художественной деятельности: этот договор специально составляется (кем?), чтобы поставить в выгодное положение Культурную институцию со всем ее штатом сотрудников, за деньги читающих и составляющих(?) договора с художниками, и в невыгодное — художников, которые не прочитают, не разберутся, не поймут, не спросят и не пойдут в суд, потому что у них нет того финансового, юридического и административного ресурса, что у Культурной институции?
И самый главный вопрос — кто и как может доносить до юридического отдела предмет договора и особенности этого предмета, как это, например, делается в инвестиционно-банковском бизнесе, чтобы составляемый (?) юридическим отделом договор отражал (1) желание кураторов/Культурной институции работать с художниками и (2) предлагал условия, изначально не ущемляющие художников, опять же как знак желания партнерства, дружбы, совместного бытия, взаимного интереса?
Я вполне допускаю и готова принять, что вопрос о выгоде/невыгоде нерелевантен для вас и описанные мной ценности — партнерство, дружба, совместное бытие — не являются вашими. Хотя что-то мне позволило думать, что мы их разделяем, но я вполне могла ошибиться, готова это признать.
А может, не ошиблась — тогда нам следует обратить на это внимание и вместе подумать: можем ли мы что-то с этим сделать, и если — да, то что именно?
Спасибо, что дочитали до конца мое длинное письмо.
Всего доброго,
Катя Ганюшина
P.S. В своей книге «Утопия правил: о технологиях, глупости и тайном обаянии бюрократии» Дэвид Гребер пишет: «Бюрократии, как я и говорил, не столько сами являются проявлениями глупости, сколько выступают в роли организаторов глупости, то есть выстраивания отношений, которые характеризуются крайне неравными структурами воображения, существующими благодаря структурному насилию»1. При искаженных структурах воображения те, кто находятся снизу, выполняют большую часть интерпретативного труда, так как от этого зависит их выживание. Гребер приводит следующий пример: в большом богатом доме обслуживающий персонал знает все про своих нанимателей, обсуждению и угадыванию подлежит даже настроение «хозяев». При этом хозяева дома обычно ничего не знают о своих служащих, и тем более не склонны обращать внимание на их чувства и настроения.
Эта схема легко переносится на мир искусства, «хозяев» культурных институций и обслуживающего их персонала, однако не учитывает, как сказал бы Стивен Райт, наличия в этой системе «художественной компетенции». Как художники, так и кураторы работают с воображением и способны предлагать новые структуры воображения, тем самым меняя, пусть и временно, ситуацию дисбаланса. Однако для запуска этого процесса потребуется задаться вопросом: «А что если искусство больше не является (или никогда не являлось) практикой меньшинства, а скорее тем, что практикует большинство с разным коэффициентом в разных контекстах?»2 Что если составление договоров, решение организационных и финансовых вопросов также являются искусством? Что если искусство постоянно обнаруживает себя в акте экстерриториального взаимодействия?
В своей книге «К лексикону пользовательства» Стивен Райт вспоминает понятие «обратный редимейд», предложенное Дюшаном. В спектакле «Договор» я, в частности, вместе со зрителями читаю и обсуждаю присланный мне одной из культурных институцией договор на создание серии произведений, переписывание которого заняло целый месяц (этот труд не был оплачен), а сам проект был отменен Институцией спустя две недели после согласования договора.
В рамках подготовки к созданию своего соло «Проект Бюрократия» я исследовала, в частности, различие понятий «игра» и «забава». Обнаружилось, что игра и забава взаимосвязаны, как простые и обратные редимейды. Игра предполагает наличие правил, которые могут сформироваться в забаве, однако и сама забава может оказаться стратегией в игре.
В ответ на мое письмо Культурная институция предложила мне встретиться, «чтобы проговорить волнующие нас вопросы», отметив, что «договор симметричен и учитывает позиции обеих сторон». Я согласилась на разговор.
- 1 Гребер Д. Утопия правил: о технологиях, глупости и тайном обаянии бюрократии. М.: Ad Marginem, 2016. С. 76.
- 2 Райт С. К лексикону пользовательства, С. 13. museumarteutil.net.