Великая Тартария

Среди диких пространств Тартарии и России я продолжал неустанно идти по следам монстра,  но он постоянно ускользал от меня. Мэри Шелли «Франкеншейн, или современный Прометей»

Третья ведьма:
Желчный пузырь козы, ветви тиса,
Что срезали когда луны затмение,
Губы тартарина и турка нос,
Палец младенца,
Задушенного после рождения
Матерью-шлюхой в канаве,
Сделают густым и липким варево.
Еще добавим тигра потроха
К ингредиентам нашего котла¹
Уильям Шекспир «Макбет».
Акт IV, сцена I.

Наше время характеризуется крахом экспертизы и перепроизводством знания. Как такое произошло? Не вдаваясь в излишние подробности, можно сказать, что эта ситуация связана с разложением модернизма. Начиная с 1960-х годов «всеобщие», «несомненные» нарративы были осознаны как авторитарные, а значит — подлежащие оспариванию и деконструкции. В результате на руинах деколонизированного знания появляется множество новых субъектов. Тех, кто, наконец, обрел собственные голоса, то есть отвоевал право говорить и быть слышимым.

В этом процессе реальная деколонизация сопровождается деколонизацией эпистемологической. Больше разных голосов и больше су��ъектов, способных говорить от собственного имени! Это этическая максима прогрессивной повестки, в которой мир живет с конца 1960-х годов. Однако растущий гул многоголосицы привел к ситуации множественности знания. А значит — обрушению знания как такового.

Отныне у нас нет доверия экспертам. Более того — мы принципиально не желаем безоговорочно доверять им, в том числе и по этическим соображениям. В дополнение к этому мы тонем в различных точках зрения на один и тот же вопрос. Знание и умение на его основе принимать решение всегда являлись основой либеральной рыночной модели, а значит — основой западного общества Нового времени как такового. Однако в классической ситуации подразумевалось, что субъект может получить ве��ь объем информации, сопоставить ее и принять верное решение. За производство знания отвечала специальная сфера экспертизы. На ее значимости основывалось могущество институций, отвечавших за знание в XX веке, к примеру, советской фундаментальной науки.

Сегодня эта сфера лишилась своей обособленной исключительности. Знание стало ключевым и всеобщим продуктом постиндустриального общества, но получить его в исчерпывающем объеме уже не представляется возможным. Это огромный океан информации, с которым не получается иметь дело, следуя классическим схемам. Субъект постиндустриальной экономики скользит по его поверхности подобно серферу, пытаясь поймать следующий порыв ветра и предугадать движение водной толщи. И объем незнания сильно превышает объем знания. Это общество стоит называть обществом незнания. Потому что именно умение предугадывать и предвидеть, то есть учитывать незнание или потенциальное знание, и является ключевым для успеха.

Рэнди Мартин охарактеризовал эту ситуацию как социальную логику дериватива². От французского de-rive, что значит отклоняться, буквально «выходить из берегов». Дериватив — это всегда поток, который отклоняется от себя самого. Ситуационистский дрейф, или dérive, и был идеологией дериватива. Ситуационисты, эти пророки зрелой современности, возвели на пьедестал горизонтальное движение, мобильность и непрерывный выход из своих собственных берегов.

Логика дериватива возникает на руинах модернизма и колониального порядка, заменяя вертикальность и статуарность горизонтальностью, устойчивые идентичности их непрерывной сменой и гибридизацией. Дериватив — это постоянный уход от себя в ориентации на другого. И ключевой для логики дериватива оказывается экономика знания, которая при ближайшем рассмотрении оборачивается экономикой краха знания и незнания. Это ситуация постправды, когда в многоголосице противоречивых мнений субъект должен оперативно принимать решения и, опираясь на случайные констелляции различных точек зрения и интуицию, делать свою «ставку» в попытке спекулятивного предвосхищения будущего.

Но когда никто не является экспертом, верно и обратное — каждый теперь эксперт. Так возникает феномен художника-исследователя и важности междисциплинарного знания. Социальная логика дериватива по отношению к знанию приводит к тому, что производители креативной экономики вынуждены постоянно выполнять междисциплинарный арбитраж или междисциплинарную спекуляцию, если воспользоваться классическим определением спекуляции как частного случая арбитража. То есть выполнять эпистемологический дрейф между различными сферами в попытке сыграть на разнице значений/смыслов.

Художник-исследователь, занимающийся «не своим делом» на поле других наук, сегодня является ярким примером новой экспертизы и нового знания. С одной стороны, он разрушает устоявшиеся иерархии «признанных» дисциплинарных экспертов. Это программное воплощение этической максимы о том, что разнообразие и множество есть абсолютное благо. С другой, он представляет собой новый тип эксперта, который выносит некое псевдоавторитетное или частично авторитетное суждение на основе ситуативного и заведомо неполного объема информации о предмете. При этом он сочетает различные системы знания: верифицируемый строго научный дискурс с псевдонаучными и даже откровенно фиктивными построениями. Зачем это делается? Без сомнения, фикция, псевдонаука и различные эзотерические формы знания выступают здесь в качестве тех, кого освобождают и деколонизуют. Это те голоса, которые нужно высвободить из-под гнета авторитарной системы рационального знания. Поэтому в их освобождении есть смысл уже как в этическом жесте. Но достаточно ли этого, чтобы объяснить, почему художник так любит производить фикции, помимо того что это является портретированием общества незнания и демонстрацией программной приверженности художника ценностям многообразия и альтернативности? Кажется, что есть что-то еще. Что другие системы знания также могут сообщить нам что-то о мире. Но в какой правде, заключающейся в альтернативных системах знания и фикциях, художник так уверен?

Первый ответ был дан структурализмом в 1920–1970-х годах. Он связан с открытием того важного места, которое занимает миф и мифологическое воображение в жизни человека. Французский философ Анри Корбен, входивший в международное общество исследователей архаики, мистики и герметизма «Эранос», ввел понятие Mundus Imaginalis, что значит мир воображения или воображаемый мир³. Корбен был исследователем средневековой суфийской мистики и шиитского гностицизма, и Mundus Imaginalis он описывал на их примере. Например, Nâ-Kojâ-Abâd — «страна-нигде» персидского суфия XII века Шихабуддин Абуль-Футух Яхья ибн Хабаш Сухраварди, шейха аль-Ишрак. Мистическое учение Сухраварди об озарении, или «ишрак», по названию которого философ получил свое второе имя, повлияло на ряд интеллектуалов, в частности на художника Уильяма Блейка. Или аналог

Nâ-Kojâ-Abâd в исламской космологии — арабский ‘Alam a mithal. Это мир воображения и «тонких тел», реальность, невидимая для обычных органов чувств, где живут ангелы, демоны и джинны. Туда же отправляется душа того, кто спит или практикует визионерство, в том числе посредством религиозного экстаза.

Для мистиков-визионеров и Анри Корбена было очевидно, что мир этот реально существует. Доступ в него возможен исключительно с помощью воображения, которое является его когнитивной функцией. Mundus Imaginalis занимает срединное положение между нижним миром земных чувств и ощущений и умоп��стигаемым верхним миром абстракций. Это мир души, который отличен и от чистого духа, и чистой материальности. Все явления в мире воображения выглядят точно так же, как и в мире земном, однако пространство здесь соответствует мышлению и внутреннему состоянию. Духовное пространство, которое выглядит как физическое, земное пространство, на самом деле представляет собой аспект внутреннего состояния, создается волей. Феноменология становится онтологией исключительно в опыте имажинального.

Здесь заключена глубочайшая истина в отношении той связи, в которой находятся психика, мышление и пространство. Она состоит в том, что наша психика организована как пространство. С этим фактом связана, в частности, центральная роль топологи�� в психоанализе и построениях Лакана. И это не просто пространственные метафоры, это сам принцип организации и функционирования психики. Более того, когда мы мыслим что-либо, мы картируем это, производим пространственный в своей основе акт. Довольно подробно эту связь охарактеризовали Делез и Гваттари в работе «Что такое философия?»

Корбен настойчиво отделял Mundus Imaginalis от фантазии. Ведь фантазия — это индивидуальная и ничем структурно не обоснованная игра образов в сознании субъекта, а воображение — это активная сила, орган истинного познания. Оно способно привести нас в мир нашего сознания и психики, которые опространствились и стали ландшафтом, в мир, где внутреннее, выворачиваясь, становится внешним. И поэтому Корбен говорил о «правде воображения», или imaginatio vera, противопоставляя ее волюнтаристской и ничем не гарантированной лжи фантазии.

В Новое время утрачивается ��азличие между воображением и фантазией. Человек лишается знания о внутренней правде своего воображения и отныне уравнивает работу воображения с «пустыми» играми фантазии. Не случайно, что именно с началом деконструкции эпистемологии Нового времени связано возвращение интереса к пространственным структурам воображения. Жильбер Дюран, ученик Анри Корбена, стал основателем антропологии воображения. Центральный элемент теории Дюрана l’imaginer (имажинер) — это многосоставный комплекс, в котором одновременно заключен и субъект, и объект, и процесс их порождения. Исследователи структур мифа в XX веке обратились к поиску imaginatio vera, «правды воображения». Они находили ее в следах средневекового мировоззрения и в живых мифах — со��ранившихся структурах архаичного мышления.

Поняв, что значение, которое занимает работа воображения в нашей жизни, невозможно отрицать, интеллектуалы уже в первой половине XX века принялись не только описывать, но и конструировать «новые мифы» согласно законам имажинера. Помимо упомянутого сообщества «Эранос», здесь стоит вспомнить Жоржа Батая и деятельность парижского Коллежа социологии. Таким образом, мифы и фикции были не только избавлены от остракизма, но и начали программно, проектно производиться.

Итак, первый ответ на вопрос об интересе художника к фикциям лежит в антропологии воображения. Художник чувствует или знает, что логос соткан из снов имажинера и что структуры последнего, видимые в мифах и фикциях, могут свидетельствовать о некой структурной правде нашего сознания и мышления.

Второй ответ состоит в том, что фикции могут свидетельствовать о тех репрессиях, которым они подвергались при диктате научной рациональности в Новое время. А также об аналогичных процессах в затрагиваемых ими сферах знания, например, в истории. Эта способность фикций стала очевидна с приходом постмодернизма, когда поле культурного производства радикально расширилось и зазвучали ранее не принимаемые во внимание голоса.

Известно, что постколониальные фикции, сознательно создаваемые литераторами и художниками, стали очень важной частью постколониализма и постколониальной теории. Потому что только в фор��е фикции можно переигрывать историю, давать голос и возможность осуществления ее нереализованным, альтернативным путям, извлекать на свет репрессированные исторические нарративы и вновь придавать им энергию потенциальности. В этом смысле любая фикция может работать как фикция постколониальная.

��дним из ярких примеров последних двадцати лет в российском культурном околоисторическом ландшафте является пространственный миф о Великой Тартарии. Чему может нас научить этот миф, и чем он может быть интересен современному художнику? Это «народная» фикция, которая создается не каким-то конкретным художником на поле искусства, а различными авторами коллективно и независимо, вне этого поля. При этом миф о Великой Тартарии несет отчетливые черты постколониальной фикции. И, кроме того, это миф пространственный, то есть особенно явно проявляющий черты коллективного имажинера.

Так как миф о Великой Тартарии создается множеством авторов, то у него существует множество вариаций и разработок. Преимущественно они публикую��ся в интернете, в основном в формате видеороликов, но появляются и книги, посвященные Тартарии⁴. Несмотря на разнообразие трактовок, есть некоторое «ядро» мифа, которое в своей основе совпадает в разных версиях. Позволим себе его обобщить. Существовала империя Великая Тартария, которая фактически была крупнейшим государством планеты. Она занимала огромные территории: большую часть Евразии и даже часть Северной Америки и Африки. В Средние века она фактически охватывала все северное полушарие. Ее столица и первоначальные, родовые земли находились в центре Евразии: где-то между Центральн��й Азией, Китаем и югом Сибири, сама столица, видимо, была на Алтае или в районе Монголии. Управлялась Великая Тартария по принципу конфедерации: в ней существовала верховная власть царя-жреца, но под его началом уживались различные культуры, религии и даже разные формы государственности.

Однако начиная с эпохи Нового времени, то есть века с XVI, Великая Тартария начала терять свои земли. Пока в XIX веке не прекратила свое существование. Как это произошло? Прежде всего благодаря агрессии стран Европы. Но очень серьезный удар был нанесен расколом внутри самой Тартарии. К XVIII веку ее западные земли идейно «зачумились», испортились, западная часть Тартарии — Московия — «ополонилась», то есть стала носителем европейск��х ценностей, и обратилась против Тартарии, завоевав ее большую часть. Первыми вехами на этом пути стали обращение Ивана Грозного против Казанского и Астраханского ханств и завоевание Ермаком ханства Сибирского. Фактически все эти топонимы есть лишь названия различных частей конфедеративной Тартарии, так же как и Московия. Но настоящим бедствием для Тартарии стало воцарение в Московии Ольденбургской династии Гольштейн-Готторп-Романовых в XVII веке. Эта европейская по устремлениям и происхождению династия вместе с соответствующей близкой себе элитой колонизовала население собственной страны и постепенно захватила Великую Тартарию.

Перелом произошел на грани XVIII–XIX веков. Сначала состоялась длительная война между войсками Московии и Тартарии. Ее наивысший этап известен нам как «крестьянская война под предводительством Емельяна Пугачева». Она происходила вблизи границ Московии и Тартарии, а Пугачев был никем иным как предводителем войск Тартарии. Параллельно британцы вторглись в Тартарию со стороны Индии, а североамериканские ее части также подвергались завоеванию со стороны европейских колоний.

Финальный этап противостояния происходит в XIX веке. Наполеон I в процессе борьбы с британцами вступает в союз с Тартарией и идет войной на Россию-Московию. Однако московиты, объединившись с британцами, наносят ядерный удар по французским войскам в Москве в 1812 году, в итоге вся Москва выгорает. А потом серией подобных ударов по территории Сибири и Центральной Азии зачищают территорию Тартарии. Теперь путь был открыт, и русские заканчивают освоение Сибири, продвигаясь уже практически по пустым территориям. Неким постскриптумом стало присоединение Центральной Азии к Российской Империи во второй половине XIX века. По другой версии, Наполеон и Александр I объединились и вместе завоевали Тартарскую Московию, после чего переформатировали ее.

Но почему же мы ничего не знали об этом раньше? Потому что после гибели Великой Тартарии официальные историки вступили в заговор и переписали историю — имя Тартарии было вымарано из книг, а следы конфликтов с ней обозначены как не связанные друг с другом события. Лишь сегодня, когда неангажированные исследователи получили доступ к многочисленным источникам, в частности, к старым картам на сайтах библиотек, стало возможно восстановить правду.

Миф о Великой Тартарии опирается на действительное существование топонима Tartaria Magna или Grand Tartaria на множестве европейских карт. Особенно много таких карт существовало в XVI–XVIII веках. Оставим за скобками рациональные объяснения мифа о Великой Тартарии, лишь упомянув их. Например, исследователь Светлана Горшенина подробно разбирает конструирование термина Тартария в европейской традиции начиная с XIII века⁵. В этой критической посториенталистской оптике ��иф о Тартарии оказывается частью структур европейского воображения, направленного на Восток и дикие, нехристианские земли. Это европейский географический конструкт, так же, как и понятия Восток или Азия.

Для средневековых европейцев Тартария имела коннотации с древнегреческим Тартаром — темной бездной, царством Аида. Коннотация проистекала из созвучия слов “татары“ и “тартар“, а также из того факта, что во Внутренней Евразии проживали нехристианские, малоизвестные европейцам народы, которые пульсировали завоевательными походами в направлении Европы. В Новое время миф о Тартарии приобрел черты ориенталистского колониального комплекса. В целом же на европейских картах под различными Тартариями обозначались уменьшающиеся и дробящиеся остатки империи Чингисхана. На самом деле они не представляли какого-либо культурного или политического единства — европейцы таким образом пытались обобщить, каталогизировать обширную и малоизвестную до поры до времени территорию. Когда изучение и колонизация были закончены, ориенталистские страхи развеяны, термин Тартария пропал с карт.

Современный этнолог и антрополог Виктор Шнирельман закономерно указывает на рессентиментный характер подобных мифов в послеперестроечной России⁶. Травма, появившаяся у русских с распадом СССР, вызвала появление «диаспорического синдрома» и попытки поиска «золотого века» в прошлом. Как пишет Шнирельман в тексте «Мифы диаспоры»: «Типичной чертой диаспорического сознания является комплекс неполноценности, который и стремятся преодолеть творцы мифологических версий прошлого»⁷. Этот синдром не является чем-то абсолютно новым, например, его носителями были поляки в XIX веке после раздела Польши в конце века XVIII. Тогда же этот комплекс возник на территории Российской Империи. В частности, Тадеуш Волански и Егор Классен отстаивали теорию происхождения этрусков от славян — теория чрезвычайно популярная среди альтернативных историков в начале XXI века.

Рассмотрение этногенетических мифологий как проявления националистического рессентимента, без сомнения, имеет смысл. Оно объясняет и приводит к единому знаменателю такие разнородные постперестроечные явления, как неоевразийство, неоязыческие теории и культы, многочисленные версии альтернативной истории, среди которых находится и миф о Великой Тартарии. Однако за пределами обозначенного критически-конструктивистского и антиэссенциалистского дискурса кажется, что мы можем вывести еще некоторое знание из этого мифа.

Если рассматривать миф о Великой Тартарии в постколониальной перспективе, с точки зрения некой метапозиции по отношению к реалиям конкретного этноса, то он может свидетельствовать о некоторых важных структурах исторического воображения. Во-первых, Великая Тартария — это фигура для отрицаемой модерностью архаики. Это реально существовавший Иной Европы и российского просвещенного абсолютизма, в той мере, в какой последний являлся носителем модерного сознания. И «замалчивание» истории Тартарии, «заговор историков» по исключению ее из истории — это реально имевшая место процедура учреждения юридического феномена Terra Nullius («ничья земля») эпистемологией Нового Времени, в котором процессы колонизации были неотделимы от структур знания.

Мифический «заговор историков» может восприниматься как фигура, троп для обозначения реальных и эпистемологических преступлений модерности и ее институтов знания. Преступлений, когда все домодерное, все архаичные общества в частности, были объявлены варварскими, приравнены к явлениям природы. Их земли объявлены Terra Nullius и присвоены, колонизированы. В этом смысле Великая Тартария как совокупность немодерных сообществ и форм мышления действительно была завоевана и уничтожена.

Ряд фиктивных событий из истории Тартарии в постколониальном свете критики модерности вообще приобретает удивительную точность. Например, в некоторых версиях мифа говорится о некоей мировой катастрофе, которая случилась между 1793 и 1825 годами. Потоп или серия ядерных ударов, после которых мир стал другим. Разрабо��чики мифа находят подтверждение этому в ряде документов того времени, например, у Герцена, которого они цитируют в одном из фильмов: «XVIII век, век анализа и разрушения, окончился тем колоссальным огненным извержением, которое столь похоже на мощные перевороты допотопные, изменившие все лицо планеты, которого горящие камни разлетелись по всему свету и которого лава крови разлилась от гильотины Площади Революции до подножия родного Кремля. Из развалин возник новый человек, стряхнул с себя пыль и, благодаря предшественникам, начал новое здание»⁸.

Доказательства существо��ания Великой Тартарии чаще всего строятся на буквальном прочтении источников. Например, предположении, что Герцен в вышеприведенной цитате использовал слово «допотопный» в буквальном смысле, а не метафорическом⁹. Подобный «наивный» буквализм вызывает улыбку, но не была ли трансформация Европы и России на границе XIX века действительно стремительной и катастрофической в результате последствий Французской революции и всех последующих процессов?

По другим версиям мифа, в Сибири в XVII или XVIII веке произошел потоп, после чего эта территория была колонизирована Московией. Но не была ли колонизация Россией Сибири действительно быстрой и, с точки зрения живших здесь домодерных сообществ, катастрофической? А изменение их образа жизни — настолько радикальным, что вполне уместно сравнить этот процесс с потопом или ядерным ударом.

На одном из изображений, связанных с Тартарией, которые можно найти в интернете, изображена группа казаков, двигающихся по лесной и болотистой местности. Их предводитель (видимо, Ермак) делает повелительный жест, и на горизонте возникает след от ядерного удара — хорошо известный «ядерный гриб». Кажется, что фантазия создателей этого изображения ничем не обоснована, однако я предпочитаю смотреть на этот образ как на свидетельство нерасторжимой связи между колониализмом и технологией. А в своей нарочитой выдуманности он почти саморефлексивно указывает на связь колониализма с научной фантастикой. О тесной взаимосвязи этих трех явлений (колониализм, технология и научная фантастика) сейчас идут дискуссии в исследовательской и художественной среде, и упомянутое изображение вполне могло бы стать емким образом этой проблематики¹⁰.

Таким образом, мы видим, что миф о Великой Тартарии действует в ряде своих характеристик как постколониальная фикция, то есть как фикция, осознанно создаваемая художниками и интеллектуалами для придания видимости некоторым репрессированным особенностям исторического воображения или исторического процесса. При всем этом не стоит, конечно, забывать о критическом взгляде на них, как и об опасностях, с которыми связаны рессентиментные этногенетические мифы. Впрочем, последнее замечание относится ко всем постколониальным идеологиям, которые привержены к отчаянным броскам в стратегический эссенциализм в целях освобождения от доминирующих нарративов. С этой точки зрения однозначный эссенциализм и его фантазийное конструирование, которое мы находим в мифе о Великой Тартарии, может рассматриваться как некий «народный» некритический вариант постколониальных художественных фикций. Все это, конечно, не исключает того, что Великая ��артария действительно существовала, ведь не зря ей, как говорят, заинтересовался сам Путин. Смотрите фильм «Путин о великой Тартарии» по ссылке https://www.youtube.com/watch?v=l19YcWgagsk. Ставьте лайки, подписывайтесь на канал!