Выпуск: №108 2019

Рубрика: Рефлексии

Когда наши губы друг с другом говорят

Когда наши губы друг с другом говорят

Кики Смит. «Лилит», 1994

Люс Иригарей. Родилась в 1930 году в Берниссаре, Бельгия. Философ, психоаналитик, автор более 20 книг — в том числе «Этика полового различия». М.: ХЖ, 2004 — многие из которых посвящены феминистской и деконструктивной критике традиционной философии и ее языка. Живет в Париже.

Если мы продолжим говорить друг с другом на том же языке, мы воспроизведем все ту же историю. Повторим сначала все те же истории. Ты этого не чувствуешь? Слушай, вокруг нас множество мужчин и женщин, и возникает впечатление, что у них все одинаковое — те же разговоры, те же споры, те же драмы. Те же влечения и те же разрывы. Те же трудности, та же невозможность соединиться. Те же… То же… Всегда все то же.

Если мы продолжим говорить все то же, если будем разговаривать друг с другом, как разговаривают друг с другом люди на протяжении веков, так, как нас научили разговаривать, мы упустим друг друга. Еще раз… Слова пройдут сквозь наши тела, наши головы, чтобы потеряться, потеряв нас. Далеко. Высоко. Вне себя: программно говоримые, программно говорящие. Завернутые в собственную кожу, уже не нашу. Ускользающие в именах собственных, попранные ими. Ни в твоем, ни в моем. Мы ими не владеем. Мы меняем их с тем, как они обмениваются нами, как они нами пользуются. Легкомысленно с нашей стороны так легко меняться, обмениваться ими.

Как прикоснуться к тебе, если ты не здесь? Твоя кровь стала их смыслом. Они могут говорить друг с другом, говорить о нас. Но мы? Оставь их язык. Постарайся снова пройти через имена, которые они тебе давали. Я подожду тебя, подожду себя. Возвращайся. Это не так уж сложно. Останься здесь, и ты не абстрагируешься от уже отыгранных сцен, от уже слышанных и произнесенных фраз, от уже знакомых жестов. От уже запрограм мированных тел. Старайся быть внимательной к себе. Ко мне. Не позволяй норме или привычке отвлекать тебя.

Итак, «я люблю тебя» в норме или по привычке обращено загадке: другому. Другому телу, другому полу. «Я люблю тебя», не слишком зная кого, что. «Я люблю тебя» струится, хлещет, тонет, опаляет себя, теряется в бездне. Нужно ждать возвращения «я люблю тебя». Может быть, долго, может быть, всегда. Куда отправилось «я люблю тебя»? Где я стану собой? «Я люблю тебя» поджидает другого. Он меня проглотил? Отверг? Поймал? Оставил? Закрыл? Изгнал? Как он сейчас? Больше меня, больше не я? Когда он говорит мне: «Я люблю тебя», он возвращает мне? Или он дает себя в этой форме? Своей? Моей? Той же самой? Другой? Но тогда — где же я стала собой?

Когда ты говоришь: «Я люблю тебя» — оставаясь здесь, рядом с собой, рядом со мной —  ты говоришь: «Я люблю себя». Не стоит ждать, что оно к тебе вернется, и тем более ко мне. Я ничего тебе не должна, ты ничего не должна мне. «Я люблю тебя» — не дар, не долг. Ты «ничего» мне не даешь, трогая себя, трогая меня, трогая себя сквозь меня. Ты ничего себе не даешь. Что я сделала бы из тебя, из меня, сложенных таким образом в подарок? Ты меня/себя оберегаешь настолько же, насколько меня/себя расточаешь. Ты меня/себя обретаешь настолько же, насколько мне/себе доверяешь. Эти альтернативы, эти оппозиции, эти выборы, эти торги не в ходу между нами. Если только не повторять их торги, не оставаться под властью их экономики, в которой нам нет места.

some text
Кики Смит. «Без названия», 1990

«Я люблю тебя»: разделяемое тело. Без разреза. Ни ты, ни я не отрезаны друг от друга. Между нами нет нужды в пролитой крови или в той, что еще предстоит пролить. Нет надобности в ранах, чтобы напомнить нам, что кровь существует. Она течет в нас, из нас. Кровь нам знакома. Кровь: что-то близкое. Ты вся красная. И такая белая. И та, и другая. Ты не становишься красной, теряя свою невинность. Ты белая не чтобы удаляться от крови. От нас, белых, которые остаются красными, рождаются все цвета: розовые, коричневые, бежевые, зеленые, синие… Потому что эта белизна не есть видимость. Не мертвая кровь. Не черная кровь. Видимость — черная. Она впитывает все, замкнувшаяся, стараясь вновь обрести жизнь. Напрасно… Белизна красного ничего в себя не впитывает. Она отдает столько же, сколько принимает. Сияющая, без эгоцентризма.

И мы — сияющие. Не одна, но и не двое. Я никогда не умела считать. До тебя. По их расчетам, нас будет двое. Двое, правда? Тебя это не забавляет? Забавное два. Но и не один. Тем более не один. Оставим им единицу. Преимущество, господство, солипсизм одного — такие же, как у солнца. А это странное деление на пары, в которых один — это отражение другого. Всего лишь отражение.

Движение к другому возвращается к привлекательности собственного отражения. (Едва) живое отражение. Замерзшее/ая. Немое/ая. Так достовернее. Изнуряющий труд дублирования, подражания, в котором иссякает движение нашей жизни. Они обречены повторяться. Все в том же, в чем мы есть испокон веков: другие.

Но как иначе сказать «я люблю тебя»? Я люблю тебя, моя равнодушная? Это вернет нас в подчинение их языку. Для обозначения нас они оставили только отсутствия, недостатки. Их отрицание/я. Мы должны быть — это уже слишком — равнодушными. Равнодушная, сохраняй спокойствие. Когда ты двигаешься, ты нарушаешь их порядок. Ты все опрокидываешь. Ты разрушаешь круг их привычек, ход их обменов, их знание, их желание. Их мир. Равнодушная, ты не должна ни двигаться, ни волноваться, пока они тебя не зовут. Когда они скажут: «Подойди», тогда можешь идти вперед. Потихоньку. Приноравливаясь, в зависимости от того, есть или нет у них необходимость в присутствии их отражения. Один шаг, два. Не больше. Никакой несдержанности, непоседливости. Иначе ты все разобьешь. Cтекло. Их землю, их мать. Твою жизнь? Ты должна притворяться, что получаешь ее от них. Маленькое безразличное хранилище, подчиненное только их нажимам.

Итак, мы были бы равнодушными. Тебя это не забавляет? По крайней мере, здесь, мгновенно? Мы — безразличные? (Если ты постоянно будешь смеяться, мы никогда не сможем поговорить. И мы будем по-прежнему исчезать в их словах, попранные ими. Так что обретем вновь немного нашего рта, чтобы пытаться говорить.). Не различные, правильно. В конце концов… Это было бы слишком просто. И это «не» все еще разделяет нас, чтобы нас измерить. Будучи разделены таким образом, нас больше (нет). Подобные? Если хочется. Это немного абстрактно. Я не вполне понимаю: подобные. Ты понимаешь? Подобные на чей взгляд? В качестве кого? На какой эталон? Для третьего, какого? Я трогаю тебя, и этого достаточно, чтобы знать, что ты — мое тело.

Я люблю тебя: наши губы не могут разомкнуться, чтобы пропустить хоть одно слово. Одно-единственное слово, которое назвало бы тебя или меня. Или равных. Кто любит, та любима. Закрытые и открытые, и один никогда не исключает другое, они говорят — одна и другой друг друга любят. Вместе. Чтобы произвести хоть одно раздельное слово, им нужно раздвинуться. Действительно раздвинуться одна от другого. Отдаленные друг от друга, а между ними — одно слово. Но откуда возьмется это слово? Абсолютно точное, законченное, обвернутое вокруг своего смысла. Без недостатка, без разлома. Ты. Я. Ты можешь смеяться… Без недостатка и разлома, это были бы больше не ты и не я. Без губ — больше не мы. Целостность слов, их истина, их собственность — в их отсутствии губ. В забвении губ. Слова немы, сказанные раз навсегда. Завернутые как следует, чтобы их смысл — их кровь — не ускользнул. Как дети мужчин? Только не наши. И кстати, нужен ли нам, хотим ли ребенка? Здесь и сейчас: близки. Мужчины, женщины делают детей, чтобы воплотить свою близость, свою отдаленность. Но мы?

Я люблю тебя, мое детство. Я люблю тебя, тебя, кто мне не мать (извини, мама, я предпочитаю женщину), не сестра. Не дочь и не сын. Я люблю тебя — и какое значение там, где я тебя люблю, имеют родственные связи наших отцов и их желания о мужских подобиях? И их генеалогические институции. Ни мужа, ни жены. Никакой семьи. Никакого персонажа, роли или функции — это их законы репродуктивности. Я люблю тебя: твое тело здесь и сейчас. Я/ты тебя/меня трогаю/трогаешь, этого вполне достаточно, чтобы мы чувствовали себя живыми.

Разомкни свои губы, не открывай их просто так. Я не открываю их просто так. Ты/я ни закрыты, ни открыты. Без того, чтобы нас разделить, просто: одно слово не может быть произнесено. Не может быть произведено, не может слететь с наших губ. Между твоими/моими губами всегда перекликается множество напевов, речей. Без того, чтобы один, одна никогда не отделялся от другого. Ты/я производим сразу множество. И как один, одна будет господствовать над другим? Как она будет навязывать свой голос, свой тон, свой смысл? Они [прим. ред. Elles, жен. род.] не различаются. Но это не означает, что они смешиваются. Вы ничего не понимаете? Не больше, чем они [прим. ред. elles, жен. род.] понимают вас.

Но все же, говори. Что твой язык не только из одной нити, одной цепочки, одной ткани — это наш шанс. Он происходит отовсюду одновременно. Ты всю меня трогаешь везде одновременно. Во всех смыслах. Одна песня, одна речь, один текст за раз, но почему? Чтобы соблазнить, заполнить, покрыть одну из моих «дыр»? С тобой у меня их нет. Нехватки, зияния, которые ждали бы от другого содержания, изобилия, полноты — это не про нас. То, что наши губы делают нас женщинами, не означает, что еда, потребление, наполнение это то, что для нас важно.

Поцелуй меня. Пара губ, целующая пару губ: открытие нам возвращено. Наш «мир». И переход между нами изнутри наружу и обратно безграничен. Бесконечен. Обмен, который никогда не остановит ни одна петля или цикл, ни один рот. Между нами у домов больше нет стен, у полян — границ, у речи — повторяемости. Ты меня целуешь: мир так велик, что он теряет горизонты. Неудовлетворенные, мы? Да, если это значит, что мы никогда не кончаем. Если наше удовольствие — движение, волнение, без остановок. Всегда в движении: открытие не иссякает и не пресыщает.

Говорить о многом сразу — они нас этому не учили, не позволяли. Так говорить неправильно. Определенно, мы могли — мы должны? — демонстрировать некую «истину», осознавая, удерживая, замалчивая какую-то другую. Ее изнанка? ее дополнение? ее остаток? оставался сокрыт — секрет. Внутри и снаружи мы не должны были быть теми же самыми. Это не совпадает с их желанием. Сокрытие и раскрытие — не это ли их интересует? Их занимает? Повторяют одно и то же действие. Каждый раз. Над каждой.

Получается, что ты/я раздваиваемся, чтобы нравиться им. Но разделенные — одна снаружи, другая внутри — ты себя больше не целуешь, ты меня больше не целуешь. Снаружи ты пытаешься приспособиться к порядку, который тебе чужд. Изгнанная из себя, ты растворяешь себя во всем, что присутствует в тебе. Ты подражаешь всему, что приближается к тебе. Ты становишься тем, что тебя трогает. Жаждущая снова себя обрести, ты бесконечно удаляешься от себя. От меня. Усваивая модель за моделью, переходя от хозяина к хозяину, меняя лица, формы, речь в соответствии с тем, что властвует над тобой. Отстраненная(-ые). Посредством того, что тебя оставят обманутой, использованной — бесстрастная, выряженная в кого-то еще. Ты больше не возвращаешься: равнодушная. Ты становишься непроницаемой, закрытой.

Поговори со мной. Не можешь? Больше не хочешь? Ты хочешь сберечь себя? Остаться немой? Белой? Девственной? Оставить себе ту, что внутри? Но она не существует без другой. Не разрывай себя, повинуясь навязанным тебе выборам. Между нами нет разрыва между девственной и недевственной. Никаких событий, которые делают нас женщинами. Даже перед своим рождением ты трогаешь себя, бессознательно. Пол твоего/моего тела — не результат какой-то операции. Или действия власти, функции, органа. Без какого-либо вмешательства или особенной манипуляции ты — уже женщина. Нет необходимости вовне, другая уже влияет на тебя. Неотделима от тебя. Ты всегда и везде испорченная. Таково твое преступление, которого ты не совершала: ты беспокоишь их любовь к собственности. Как сказать тебе, что твое наслаждение без зла, незнакомая с благом? Что вина не приходит до тех пор, пока, похитив тебя в твоей слабости, они смогут на тебе, закрытой, записать знак их собственности, осуществить их вторжения, рискнуть их преступления, трансгрессии… И другие узаконенные игры, в которых они — и ты? — спекулируют на твоей белизне. Если мы поддадимся этому, мы позволим им собой злоупотребить, разрушить себя. Бесконечно отдаленные от себя, чтобы поддерживать преследование их целей. Таково было бы наше пятно. Если мы покоримся их разуму, мы будем виноваты. Их расчеты, хотим мы того или нет, — сделать нас виноватыми.

Ты возвращаешься, поделенная: нас больше (нет). Ты делишь себя на белое и красное, черное и белое — как же нас найти? Нас потрогать? Изрезанные, разделенные, оконченные: наше наслаждение прекращается в поле действия их экономики. В которой девственница сведена к той, кто еще не помечена ими и для них. Еще не женщина для них и из-за них. Еще не отпечатана их полом, их языком. Еще не пенетрированная ими, ею еще не овладели. Пребывающая в простосердечности, которая есть ожидание их, ничто без них, пустота без них. Быть девственной: быть будущим их обменов, торгов и передач. Запасом в их открытиях, потреблении, эксплуатации. Вот к чему ведет их желание. Но не наше.

some text
Кики Смит. «Лежа с волком», 2000–2002

Как сказать это? Что мы женщины сразу. Что мы не были сделаны такими ими, не были так названы ими, не были освящены и осквернены ими. Что это все уже случилось и без их усилий. И что их история(-и) составляет место нашего заключения, ссылки. Не то чтобы у нас была какая-то собственная территория, но их отчизна, семья, домашний очаг, дискурс заключают нас в замкнутое пространство, в котором мы не можем продолжать наше движение. Продолжать жить. Их собственность — наше изгнание. Их ограды — смерть нашей любви. Их слова — повязка на наших ртах. Как говорить, чтобы преодолеть их разгораживания, решетки, отличия, оппозиции: девственная/дефлорированная, чистая/нечистая, невинная/искушенная… Как нам скинуть цепи этих терминов, освободиться от их категорий, сбросить их названия? Освободиться живыми из их концепций? Без остатка, без незапятнанного белого, который поддерживает работу их системы. Ты прекрасно знаешь, что мы никогда не завершены, что мы целуем друг друга только полностью. Что деление на части — тела, пространства, времени — прерывает наше кровотечение. Мы парализованы, мы заморожены, мы обездвижены. Мы бледнеем. Мы холодеем.

Подожди. Моя кровь возвращается. От их значения. Она вернет в нас тепло. Между нами. Их слова пустеют. Обескровленные. В омертвевшей коже. Тем временем наши губы снова становятся красными. Они двигаются, шевелятся, они хотят говорить. Ты хочешь что-то сказать? Что? Ничего. Все. Да. Будь терпеливой. Ты все скажешь. Начни с того, что ты чувствуешь, здесь, прямо сейчас. Все придет.

Но ты не можешь это опередить, предвидеть, запрограммировать. Не все проектируемо. Укротимо. Взволновано все наше тело. Не держится поверхность. Не остается фигуры, линии, точки. Не поддерживает почва. Но и пропасти нет. Глубина для нас — это не бездна. Без прочной оболочки нет и обрыва. Наша глубина — толщина наших тел, все, что с ними соприкасается. Над и под, внутри и снаружи, спереди и сзади, высоко и низко не отделены. Не отдаленные, вне контакта. Все перемешаны. Ни трещин, ни разрывов.

Если ты/я не решаемся говорить, то не от страха ли неправильно выразиться? Но что есть правильно и неправильно? С чем сообразовываться, говоря «правильно»? Согласно какой иерархии, субординации запугивать? Ломать себя? Какое требование должно возвысить нас до более ценного дискурса? Возведение — не наше дело: нам так хорошо на отлогом берегу. У нас столько места, чтобы делиться. Для нас горизонт никогда не перестанет расширяться, он всегда открыт. Распростертые, не переставая развертываться, мы сможем придумать себе столько голосов, чтобы сказать о нас, в том числе и о наших недостатках, повсюду, что всего времени не хватит. Мы никогда не завершим наш бег, наш проход по периметру, у нас же столько измерений. Если ты хочешь говорить «правильно», ты сжимаешься — поднимаясь, становишься уже. Потягиваясь, стремясь все выше, ты отдаляешься от бесконечности твоего тела. Не возводи себя, ты нас покидаешь. Небо не там, наверху — оно между нами.

И не волнуйся по поводу верного слова. Его нет. Между нашими губами нет правды. Все имеет место быть. Все достойно быть обмененным, без привилегий и отказов. Обмененный? Все обменивается, но без торга. Между нами нет ни собственников, ни покупателей, ни предметов, поддающихся определению, ни цен на них. Наше тело увеличивается от наших общих наслаждений. Наше довольство неистощимо: оно не знает ни нехватки, ни богатства. Уступая все без оговорок и без скупок, наши обмены безусловны, беспредельны. Как это сказать? Речь, которую мы знаем, так ограничена…

Ты спросишь меня: зачем говорить? Мы чувствуем одни и те же вещи в одно и то же время. Моих рук, моих глаз, моего рта, моих губ, моего тела тебе не хватает? Недостаточно того, что они говорят? Я могла бы ответить тебе: да. Но это было бы слишком просто. Слишком, чтобы тебя/меня успокоить. Если мы не изобретем другую речь, если мы не найдем речь для нашего тела, у него будет слишком мало жестов, чтобы вторить нашей истории. И мы пресытимся все теми же историями, оставляя наше желание сокрытым, страждущим. Усыпленные, неудовлетворенные. Вернувшиеся к мужским словам. Кто они — они знают уже давно. Но не наши тела. Соблазненные, привлеченные, очарованные, в экс-стазе от того, что с нами станет, мы останемся парализованными. Лишенные наших движений. Застывшие, хотя мы сделаны для изменения без остановок. Без скачков и обязательных падений. Без повтора. Продолжаю, без промедлений, без одышки. Твое тело сегодня не то же, как вчера. Твое тело помнит. Нет надобности тебе вспоминать. Сохранять, считать, копить вчера в твоей голове. Твоя память? Твое тело сказало вчера то, что оно хочет сегодня. Если ты думаешь: вчера я была, то подразумеваешь — я немного мертва. Будь тем, кем становишься, не цепляйся за то, кем ты могла бы быть, кем ты можешь быть. Без зафиксированного бытия. Оставим решительность нерешительным. У нас нет надобности в окончательном. Наше тело, здесь и сейчас, дает нам совсем другую уверенность. Истина необходима тем, кто настолько удалены от своих тел, что забыли о них. Но их «истина» нас обездвиживает, выносит нам постановление, если мы не освобождаемся от нее. Если мы не разрушим ее власть, пытаясь сказать, здесь и сейчас, как мы взволнованы.

Ты двигаешься. Ты никогда не остаешься спокойна. Ты никогда не остаешься. Ты никогда не бываешь. Как тебе сказать? Всегда другая. Как тебе сказать? Оставаясь в потоке, никогда его не сгущая. Не замораживая. Как передать это течение в словах? Многостороннее. Без причин, смыслов, простых качеств. И все же неразложимое. Эти движения, которые не описать пробегом от точки зарождения до конца. Эти реки без морей. Эти речушки без берегов. Это тело без установленных границ. Эта подвижность без остановки. Эта жизнь. То, что мы называем нашими беспокойствами, нашими безрассудствами, нашими притворствами или нашими обманами. Насколько же это кажется странным тому, кто хочет основываться на чем-то прочном.

И все-таки говори. Между нами твердость не навязывает себя. Мы достаточно знаем контуры наших тел, чтобы любить перемен чивость. Наша плотность обходится без разрезывания, без жесткости. Наше желание не ведет к трупному окоченению.

Но как не умереть, когда мы будем далеко друг от друга? Это наш риск. Как дождаться твоего возвращения, если, далекая, ты не можешь быть рядом? Если что-то, еще чувствительное, не напомнит, здесь и сейчас, каковы наши тела на ощупь. Открытые бесконечности нашего отдаления, закрытые от неосязаемого отсутствия, как нам продолжать жить? Не позволить их речи снова себя подхватить, насиловать. Поглощенные в скорбь. Нужно научиться говорить друг с другом, чтобы мы могли целовать друг друга на расстоянии. Наверное, трогая себя, я вспоминаю тебя. Но нами произнесено столько слов, которые нас разделяют. Давай быстро придумаем наши фразы. Чтобы везде и всегда мы не переставали целовать друг друга. Мы такие ловкие, что ни одно препятствие не выдержит, если мы найдем средство для передачи нашей плотности, ничто не сможет противостоять нашему соединению, пусть даже мы беглянки. Неуловимые, ничего не разрушив, мы преодолеем все, чтобы найти друг друга. Никто в этом ничего не увидит. Наша сила — это наше слабое сопротивление. Они-то знают уже давно, чего стоят нашей гибкости их сжатия, их следы. Почему бы нам с этим не поиграть, друг с другом? Вместо того, чтобы покрыться их отпечатками. Зафиксированные, стабилизированные, обездвиженные. Разделенные.

Не плачь. Однажды мы сумеем поговорить. И то, что мы скажем, будет еще прекраснее, чем наши слезы. Полностью жидкие.

Я уже повсюду ношу тебя с собой. Не как ребенка, не как ношу, не как груз. Даже любимый, даже драгоценный. Ты не во мне. Не мое содержимое, и я тебя не удерживаю: ни в моем животе, ни в моих руках, ни в моей голове. Ни в своей памяти, ни в своем сознании, ни в своей речи. Ты здесь, такова жизнь моей кожи. Уверенность в существовании по эту сторону любой видимости, любой облицовки, любого наименования. Уверенность в своей жизни, потому что ты дублируешь мою жизнь. Это не значит, что ты даришь мне или подчиняешь мне свою жизнь. То, что ты живешь, заставляет меня чувствовать себя живой, при условии, что ты не являешься ни копией, ни подражанием мне. Как сказать иначе: мы не можем быть не двумя? Вдвоем мы живем по ту сторону миражей, образов. Зеркал. Между нами одна не является «подлинной», другая — ее копией, одна — оригиналом, другая — ее отражением. Мы, которые отлично могли бы быть притворщицами в их экономике, мы относимся друг к другу без симулякра. Наша схожесть обходится без кажимости, уже даже в наших телах. Дотронься до меня, и ты «увидишь».

Нам нет надобности создавать второй зеркальный образ, чтобы «раздвоиться». Повторять себя второй раз. До какой-либо репрезентации — нас двое. Позволь сблизиться тем двоим, которых твое тело создало для тебя, которых мое тело напомнило тебе, живым. Ты обладаешь трогательной красотой первого раза, если не застываешь в копиях. Ты всегда взволнована, как в первый раз, если не обездвиживаешь себя повторением. Ни модели, ни образца, ни примера. Давайте никогда не отдавать приказов, заповедей, не накладывать запретов. Пусть наши императивы будут лишь призывом двигаться, быть тронутыми: вместе. Давайте никогда не создавать ни закона, ни морали. Войны. Давайте не утверждать правоты. Права тебя/меня критиковать. Если ты/я будем судить, наше существование прекратится. То, что я люблю в тебе, в себе, в нас не имеет места: никогда не заканчивающееся рождение, никогда не произведенное раз и навсегда тело, четко очерченная фигура, лицо, которое всегда можно смоделировать. Губы, никогда не открытые или закрытые для истины.

Свет для нас не насильственен. Не смертоносен. Солнце для нас не поднимается и не заходит просто так. День и ночь смешиваются в наших глазах. В наших жестах. В наших телах. Строго говоря, у нас нет тени. Нет риска, что одна или другая окажется более темным двойником. Я хочу остаться в ночи, в своей ночи, дотрагиваться до тебя. Тихо сияющей. И не воображай себе, что я люблю тебя, светящая, как маяк. Властвующий, высокомерный, тебя окружающий. Разделить свет   и ночь значит отказаться от легкости нашего соединения. Значит упрочить их разнородность, которая делает нас непрерывно целыми. Разделить себя водонепроницаемыми перегородками, разделить нас по частям,

разрезать нас на два и более. В то время как мы были всегда одной и другой, в одно и то же время. Мы не можем различить себя таким образом. Без того, чтобы не перестать рождаться: целыми. Без границ и рамок, кроме тех, что есть у наших движущихся тел.

И мы не можем перестать говорить, кроме разве что из-за часов, так нас ограничивающих. Не беспокойся. Я — продолжаю. Вопреки всем этим вымышленным принуждениям пространства и времени, я безостановочно тебя целую. Пусть другие делают из нас фетиша, чтобы нас разделить, это их дело. Не позволим обездвижить себя в их заимствованиях.

И если столько раз я настаиваю: не, ни, без… То это для того, чтобы напомнить тебе, нам напомнить, что мы можем соприкоснуться только обнаженными. А для этого, чтобы обрести нас снова, нам нужно многое с себя сбросить. Так много репрезентаций и видимостей отдаляют нас друг от друга. Они так долго заворачивали нас согласно их желаниям, мы так часто бываем украшены, чтобы им нравиться, что забыли о своей коже. Вне нашей кожи, мы остаемся далекими друг от друга. Отдаленные, ты и я.

Ты? Я? Это уже слишком. Слишком делит нас: целиком.

 

Перевод с французского АНАСТАСИИ ЧЕСТУХИНОЙ

* Впервые опубликовано в Les Cahiers du Grif no. 12 (1976). P. 23–28.

 

Поделиться

Статьи из других выпусков

Продолжить чтение