Выпуск: №36 2001

Рубрика: Эссе

Лов перелетных означающих: Старик Хоттабыч

Лов перелетных означающих: Старик Хоттабыч

Рисунок Ивана Разумова

Виктор Мазин. Теоретик, художественный критик и куратор. Специалист в области теоретического психоанализа. Регулярно публикуется в «ХЖ». Живет в С.-Петербурге. Олеся Туркина. Критик, куратор. Научный сотрудник Отдела новейших течений Государственного Русского музея. Член Редакционного совета «ХЖ». Живет и работает в С.-Петербурге.

В чудесные миры прошлого

Как мы относимся к прошлому? Как к далекому и чужому? Как к близкому и своему? Как к близкому чужому далекому нашему? Как к перелетным означающим, меняющим свое значение в зависимости от места их пребывания?

Путешествие в прошлое, конечно, возможно в минуты нахлынувших воспоминаний, в безвременье сновиденческого регресса, в смещенном времени галлюцинации.

Порой мы попадаем в прошлое, которое, кажется, нам даже и не принадлежит, но которому принадлежим мы. Так, еще до того, как мы родились, был сделан кинофильм, ставший частью нашего детства, нашей жизни, наших воспоминаний, наших символических просторов. Этот кинофильм показывает отношение прошлого с настоящим, с кинонастоящим, с всегда уже настоящим кино. Речь идет о кинофильме «Старик Хоттабыч», снятом на киностудии «Ленфильм» в 1956 году по сценарию Л. Лагина режиссером Г. Казанским.

Одна из идеологем кинофильма — сопоставление двух чудесных миров: мира волшебной арабской сказки и мира идеальной советской культуры, причем культуры как в смысле идеологическом, так и в смысле технологическом. Сопоставление открывается появлением всемогущего Прошлого, которое постепенно превращается в послушного ученика Настоящего. Сила Настоящего в знании, результатами которого становятся индустриализация, урбанизация, коммуникация, модернизация. Модернизация технологическая, конечно же, предстает как прямое следствие модернизации социально-экономической, которая в свою очередь обязана модернизации идеологической. Здесь материализм коммунистической теории оборачивается ее идеализмом.

История начинается с того, что пионер Волька Костыльков извлекает из Москвы-реки кувшин. Он предполагает, что нашел клад, старинные драгоценности, которые имеют отнюдь не материальное, но «огромное научное значение». С этого момента ясно: знание дороже денег. Даже не подозревая о содержании клада, Волька уже готов сдать его в Исторический музей, в архив, в общественную копилку знания. Волька извлекает удовольствие от находки и удовольствие от возможности поделиться ею, сделав достоянием Коллективного Прошлого. Формула приоритета знания над деньгами показывает, что в Советском Обществе, принадлежавшем XX веку, веку кинематографа и психоанализа, пропагандировался столь важный механизм работы бессознательного, как способность переживать удовольствие от овладения знанием. Деньги обесцениваются не только потому, что их не было в прошлом, как писал З. Фрейд, но и потому, что их не будет в будущем, согласно идеалам Советских Матриц. В отличие от них, знание и связанная с ним эпистемофилия проистекают из вопроса: откуда я появился?

Тем временем из кувшина, из огня и дыма появляется образ Прошлого — Старик Первый же вопрос касается не того, кто он такой, а откуда он такой:

— Вы из самодеятельности?

— Я вот из этого трижды проклятого сосуда!

«Самодеятельность» предполагает инаковость, отклонение от стандарта, так что первым делом старику придется «сменить одежду» — нужно соответствовать «моде», соответствовать духу времени. Старик — послание из другого времени, послание безадресное, послание в сосуде. Чтобы не привлекать ненужного внимания, старику предлагают примерить образ дедушки, т.е. образ прошлого в настоящем. Недоразумение, недопонимание между двумя чудесными мирами начинается тотчас: старик заявляет, что он — джинн.

— Джин — это что? Вроде, американский напиток?

— Не напиток я, о пытливый отрок, а могущественный и неустрашимый волшебник Гассан Абдурахман ибн Хоттаб.

 

Прошлое подсказывает

Встреча с прошлым — это порой встреча с идеалом, с идеалом, который манит, соблазняет, навязывается, решает проблемы в настоящем. Идеализация прошлого — непременный атрибут его ресемиотизации. Прошлое способно неотступно преследовать ради обретения спасения в настоящем. Волька не хочет, чтобы Хоттабыч подсказывал ему на экзамене по географии, но не уверен в своих знаниях и доверяется знаниям из Прошлого. Хоттабыч превращается в голос, бессознательный голос, который сам себя навязывает, голос, от которого не отделаться, идеал-голос, от которого не скрыться:

— То, что я буду тебе подсказывать, пойдет из моих почтительных уст в твои высокочтимые уши. Тебе не придется даже задумываться, и уста твои будут раскрываться сами по себе

Хоттабыч подсказывает из Прошлого — из портрета Гоголя, волшебника в литературе, своего рода магического реалиста. Хоттабыч не просто выполняет функцию подсказчика, но золотит свою раму. Он украшает, эстетически обрамляет свой автопортрет, он еще не знает о том, какие его ждут перемены.

Устами Вольки говорит неотступный голос Прошлого. Голос, как замечают его учителя, «древней науки». Но для идеал-голоса нет науки «древней» и «современной», есть лишь наука «единственно правильная».

Время Вольки — ускоренное, прогрессистское, устремленное из прошлого в будущее. Время Хоттабыча — вечность, в которой он живет уже 3 тысячи 732 года и 5 месяцев. Несмотря на разницу в переживании времени, Прошлое преподносит урок, напоминая о том, что из Настоящего всегда какие-то картины мира кажутся единственно правильными.

Впрочем, уроки Прошлого практически незаметны в «Старике Хоттабыче». Скорее Будущее преподает уроки технологических чудес модернизированной современности волшебнику из Прошлого. Хоттабыч превращается в младенца, играющего с лампой, не волшебной лампой заточения, но с настольной лампой освобождения от естественного порядка светового дня и темной ночи. Эта игра Старика Хоттабыча — светло/темно — аналогична игре внука Старика Фрейда Эрнста Хальберштадта, игре fort/da в началах символизации пространства, овладения им через различение присутствие/отсутствие.

 

Москва с высоты ковра-самолета

Как бы ни творились чудеса, сколь всемогущественным ни был бы волшебник, знание работает на уровне определенной эпохи. Каждому времени — свои технологии. Власть над вещами, событиями, над пространством и временем проявляется по-разному. В мире Хоттабыча она иррациональна, она подчиняется хотению Хоттабыча, точнее — желанию другого, выполняемому бессознательным волшебника: ковер летит сам; непонятно как, ворота подыгрывают «шайбовцам»; в центре Москвы, чудесным образом, появляется дворец Гарун аль Рашида. В мире Вольки эта власть рациональна, она подчинена не фантазии, но действию — воле. Волька может объяснить, почему летит самолет, почему горит лампочка, почему звонит телефон. Хоттабычу недоступно современное знание, вот почему технология мира Волыси для него — иррациональна и чудесна. Для Вольки же, современника модернизации, чудо Хоттабыча — это сказочное повествование Прошлого, архивный прототип Настоящего:

— Я давно мечтал покататься на ковре-самолете, в обыкновенном самолете я уже летал.

Разумеется, ковер-самолет как таковой не может поразить Вольку, поскольку чудо это функционально чудом не является. Мечта о полете, которая породила когда-то фантазию о ковре-самолете, во времена Вольки реализована, так что «в обыкновенном самолете он уже летал». Чудесным в этом чуде скорее оказывается отсутствие видимой причины его появления и/или его функционирования. По этой же причине не удивляют Вольку и прочие «чудеса» Хоттабыча, например драгоценности Востока — пряности, дворцы, которые в чудесном Советском Обществе доступны каждому. Чудо удается, пожалуй, лишь тогда, когда желания Вольки оказываются фрустрированными. Можно указать по меньшей мере на два подобных случая. В одном из них Хоттабыч привел футбольную команду, за которую болел Волька, к разгромному поражению, в другом — сослал его товарища в далекую Индию.

Поначалу Хоттабыч еще пытается воспроизводить рациональную технологию, по сути дела — технологию дискурса, дискурса советской модернизации, но это ни к чему не приводит. Несовпадение временных программ ведет к обману ожидания, к функциональному сбою: самолет не летит без шума реактивных турбин («сколь быстра и удобна эта колесница, только вот шумит»), телефон не звонит без электрической «начинки», телефон не звонит, он — эстетическое чудо:

— А где же щель?

— Ни щели, ни трещинки. Все сделано из цельного куска мрамора.

— Значит, внутри ничего нет? Эх ты, конструктор.

Драгоценный фантазмический объект лишь ценой знаний современной технологии может превратиться в средство связи, в телепатическое средство общения на расстоянии. Волшебство не помогает приспособиться к современности: «Джинн ты, конечно, в высшей степени могущественный, но в современной жизни разбираешься хуже младенца».

Впрочем, всемогущество Хоттабыча не абсолютно и в пределах его собственной технологии чудесного. Удача зависит от памяти Хоттабыча, от того, не забыл ли он еще заклятия, да и того, что «для волшебства требуется самый сухой волос».

 

Волшебная сила знания

Надев костюм дедушки, Хоттабыч проникает в первое публичное пространство — московскую школу. Всеобщее образование — одна из советских идеологических программ, устремленных в технократическое Будущее. Обнаружив несостоятельность собственной технологии в этом мире, Хоттабыч просит пионера Вольку:

— Научишь ли ты меня наукам, дающим человеку такую волшебную силу над вещами?

Научившись распознавать буквы, он произносит первые, самостоятельно прочитанные слова: «Чудеса иллюзионной техники». Он читает себе приговор. Это та область, в которой он обретет себя, т. е. свое место, уготовленное ему в индустрии развлечений. Волька же современен идеологии своего, 1956 года, времени Оттепели, времени искусства и науки. Волька — современник становления культа технонауки, в которую инвестировались утопические надежды и чаяния Советского Общества. Будучи связанной со стратегическими интересами и возможностью наглядно продемонстрировать преимущества социалистического строя, технонаука становится одной из главных приоритетных областей развития. Модернизация Советского Общества, как и идеал модернизированного западного общества в конце XX века, непосредственно базируется на технологических «чудесах». Одно из таких чудес — способность подражать природе, что в мире Хоттабыча, мире Прошлого, было божественной прерогативой.

— Это море сделал мой дядя.

— Море — дядя? Ты хочешь сказать, что ты племянник Аллаха?

Познание сил Природы и овладение ими непосредственно связано в Советском Обществе с идеалом раскрепощенного труда. Впрочем, Хоттабыч так никогда и не узнает, что история освобожденного труда не состоится. Идея труда без принуждения, вопреки всем действующим сознательным идеологическим программам, не станет программой, установленной, интроецированной в сферы бессознательных желаний. Недоумение Хоттабыча вызвано самим характером экономики обмена труда на знатность. Он не может понять, почему порядок, центрированный полубожественным, возвышающимся над родом человеческим, султаном, заменен каким-то странным порядком, организованным по принципу «кто работает, тот и султан». Речь идет о Большом Рассказе о Знатном Труженике:

— Зачем обижаешь, ну какой я султан, я обыкновенный советский человек ...У нас, дорогой папаша, все султаны. Кто работает, тот и султан. Понимаешь? Я — султан, у этих мальчиков родители тоже султаны. Вот, Вася — тоже султан...

— Ты хочешь сказать, что бывают знатные рудокопы? Зачем ты смеешься надо мной? Скоро ты скажешь, что бывают знатные пастухи, знатные сапожники...

 

Идеал — метакорпорация

Идеал тотальной коллективной общности проявился в Советском Обществе в коллективных приоритетах. Советское государство — метакоропорация, в которой, в отличие от самых современных корпораций Времени Большого Слияния, времени слияния «Даймлер-Бенц» и «Крайслер», «Тиссен» и «Крупп», «Америка Онлайн» и «Тайм и Уорнер» ит. д., были задействованы не экономические, а идеологические системы управления. В случае Вольки этот идеал воплощается в том, что, получив в подарок от Хоттабыча дворец Парун аль Рашида, он немедленно предлагает его семантическую модернизацию: «Надо вывеску сменить. Надо написать — этот дворец принадлежит РОНО... На что он мне сдался, этот дворец, что я — учреждение какое-то?!»

Единоличное обладание даже самым ценным предметом, в чем и проявляется в предельной форме право на собственность в мире Хоттабыча, в системе метакорпоративности обременительно. В мире Вольки волшебные дворцы должны принадлежать ЮНО, а драгоценные специи — гастроному, что соответствует идеалам корпоративной идентичности, базирующейся на коллективной собственности.

Одним из лозунгов программы создания Нового Советского Человека был «В здоровом теле — здоровый дух». Эта идесшогема восходила к греческому идеалу гармоничного человека. История отношений Вольки и Хоттабыча начинается во время пионерского заплыва на фоне дворца-небоскреба. В водах Москвы-реки герои и встречаются. Впоследствии Хоттабыч сам причастится этому чуду состязаний коллективных переживаний, когда окажется на футбольном матче между командами «Шайба» и «Зубило». На стадионе Хоттабыч немедленно устанавливает узы идентификации, узы партиципации настолько прочные, что не только пользуется своим набором чудес, чтобы помочь одной из команд выиграть, но и идет наперекор своему Освободителю, «Стадиону Своего Сердца», Вольке, тому, кто дал ему волю, — наносит удар по его любимой команде.

Идеологическая корпоративность, возникающая в силу рождения в символической купели Советских Матриц, всегда включала в себя прогрессистскую теорию времени, своего рода Доктрину Движения от Большого Взрыва 1917 года в Безвременье Всеобщей Грамонии, Абсолютного Коммунизма, тотально упорядоченного, стратифицированного Космоса, связанного единым дискурсом Большого Рассказа о Завершении Большого Рассказа. Великая Гармония Освобожденного Труда Новых Людей. Лозунг «Время, вперед!» телеологичен, его цель — «Стоп, Время!»

Хоттабыч появляется накануне рождения Новой Большой Истории — Истории Космических Завоеваний. «Старик Хоттабыч» — последний популярный фильм докосмической эпохи. Мечта о полете в космос, как известно, в Советском Союзе осуществлялась не только в силу интересов идеологических и военно-промышленных, но и благодаря интересам метафизическим. Речь идет об одном из праотцев космонавтики, о Николае Федоровиче Федорове, который мечтал объединить всех людей Общим Делом, своеобразным Большим Рассказом о Воскрешении Всех Отцов и Расселении Их в Космосе. Космическая Гармония Поколений — Гармония Времени. Эта гармония стирает временные, то есть какие-либо вообще различия между отцами и сыновьями — ни отцов, ни сыновей, ни поколений. Лишь Тотальная Корпорация Де-Генеративного Человечества.

Хоттабыч не находит себе места в Советском Обществе, он никому не нужен со своими чудесами, со своими Воскрешаемыми Идеологическими Отцами Прошлого. История Старика Хоттабыча из Царства Старика Федорова, однако, заканчивается отнюдь не трагически. В конечном счете, ему находят подобающее место, этому Доброму Волшебнику, вполне реальное место для иллюзий и иллюзионистов — Цирк

 

Хоттабыч в Цирке

Цирк — продолжение Рассказа о Гармонии, на сей раз Гармонии Разума и Чувств. Цирк, как и стадион, — место сопереживания, совместного «боления», коллективной аффективной патологизации. Цирк — то место, где люди могут позволить себе поверить в чудеса. «Мне никогда еще не было так интересно, как в этом дивном шатре!» — восклицает Хоттабыч, человек со всеми своими инфантильными чудесами для цирка совершенно незаменимый.

Настоящим чудом, если судить по реакции Вольки (и друга его Женьки), оказалось поведение Хоттабыча на арене цирка. Эта завершающая кинофильм сцена показывает чудеса Хоттабыча именно там, где они в Чудесном Советском Обществе легитимны.

Хоттабычу находят место в цирке, в области эмпирически бесполезного, в области эстетического и терапевтического. Хоттабыч оказывается в сфере того удовольствия, которое возникает в бессознательном в результате представления, позволяющего с легкостью отыгрывать аффект перед лицом и за спиной у Большого Другого.

В цирке воплощаются чудеса, в цирке удовлетворяются детские желания, в цирке волшебная сказка находит свое место в индустрии развлечений общества модернизации.

Сначала цирк в глазах Хоттабыча выглядит обманом, чистой мистификацией: «Вас обманывают!!! Это никакие не чудеса!!! Это обыкновенная ловкость рук!!!» Хоттабыч в ответ на мистификацию показывает с его точки зрения настоящее чудо. Настоящее чудо Хоттабыча завершается удалением зрителей. Его чудо оказывается за пределами чудесного — вне восприятия. Настоящее волшебство становится слепым пятном, оно — вне мистификации. Волшебная сказка предстает как обман восприятия, развеивающийся туман которого позволяет достичь реальных, рациональных результатов в техносказке реальности. Идеологическая техносказка демонстрирует свою победу, благородно предоставляя Хоттабычу место в резервации детской индустрии развлечений.

Несмотря на то, что Чудо Советской Модернизации одерживает победу над традиционным представлением о чудесном в волшебной арабской сказке, о чем и говорится в назидательной истории «Старик Хоттабыч», тем не менее эта история заканчивается доказательством Чуда посредством репрезентации чудесного в кино, в котором возможна власть над современностью и соразмерностью мира. Хоттабыч, заключенный в сосуд современности, демонстрирует сам механизм репрезентации чудесного. Он уменьшает цирковое представление до размера руки.

С этой руки и отправляются в свои следующие путешествия перелетные означающие.

 

Январь 2000

Поделиться

Статьи из других выпусков

№105 2018

Трансинтервенции в век постгуманизма: искусство Пола Б. Пресьядо и Хайме дель Валя

Продолжить чтение