Выпуск: №104 2018

Без рубрики
ТигрАндрей Фоменко
Обзоры
100 и 500Георгий Литичевский

Рубрика: Выставки

Сон Другого

Сон Другого

Материал иллюстрирован видами выставки Ивана Новикова «Чемоданы без действия» в галерее «Электрозавод», декабрь 2017. Фото: Александр Минченко. Предоставлено автором

Злата Адашевская. Родилась в 1992 году в Кременчуге, Украина. Теоретик кино, художественный критик. Живет в Москве.

Иван Новиков
Чемоданы без действия
Галерея «Электрозавод»
15.12.2017–27.12.2017

В последнюю неделю декабря в галерее «Электрозавод» проходила выставка Ивана Новикова «Чемоданы без действия». Одна из особенностей выставки заключается в пол­ном отсутствии экспликаций. И все же работы не были оставлены безгласными: на протяжении работы выставки художник время от времени водил по нескольку экскурсий в день, практически без пауз нарезая круги по периметру зала и закольцовывая повествование лентой Мебиуса. То ли заключением, то ли предисловием рассказа всякий раз выступает ремарка, что вся выставка представляет собой свидетельство неудачной попытки Новикова стать азиатским художником. Все представленные в зале объекты разнотипны, не обладают стилистической цельностью, и экспозиция намеренно ненарративна — это лишь набор артефактов, коллекция «редкостей», являющаяся предисловием к более крупному проекту, которым занимается художник, давно увлеченный Азией. Материал для выставки собирался в течение года. Большинство представленных работ так или иначе связаны с Гонконгом, хотя присутствуют и другие города и даже страны — например, Япония.

С чем связано стремление художника «стать азиатом»? Вовсе не с национальными комплексами и даже не с субъективным влечением к Востоку. Во многом вдохновением стали постколониальные исследования теоретиков, провозгласивших курс на преодоление евроцентричной модерности — для чего необходима «иная эпистемологическая перспектива, исходящая из позиции угнетенной стороны колониального разделения»[1]. Главным образом критика направлена на неудачные попытки европейцев заниматься проблемами меньшинств — когда исследование ведется об угнетенных, а не вместе с ними. В этом контексте отвергаются труды даже таких классиков леворадикальной мысли, как Мишеля Фуко, Жака Деррида и Антонио Грамши, — по причине их евроцентризма и принадлежности западному канону. «Мы всегда говорим из определенной ниши внутри властной структуры. Нет никого, кто находился бы вне классовой, сексуальной, географической и расовой иерархии “современной/колониальной, капиталистической/патриархальной мир-системы”»[2], — констатирует Рамон Гросфогель. И при этом в европейской философии «…говорящий субъект никогда не привязан к этнической, расовой, гендерной, сексуальной позиции. Разорвав эту связь, западная философия и общественные науки создают миф об универсальном подлинном знании…», «Рене Декарт, основоположник современной западной философии <…> заменил Бога как основу знания в теополитике познания европейского Средневековья (западным) человеком, который стал во главе угла современного европейского этапа познания. Все атрибуты Бога перешли к (западному) человеку»[3].

some text

Таким образом, выбирая исключительно эту «нулевую точку отсчета» мысли, находящуюся по ту сторону любого частного зрения и любой идентичности, западные философы говорили о проблеме угнетенных вплоть до постструктурализма — в действительности оставаясь на частной позиции западного человека. И их успех в сообществе основывался именно на том, что они находились внутри доминирующей эпистемы. Постколониальные исследователи настаивают на том, что эти концепты должны быть деколонизированы. Один из выходов — трансмодерность, что значит принятие в качестве универсального проекта плюрализма, лежащего за пределами евроцентризма и фундаментализма. В рамках трансмодерного мышления полагается, что ни жители Запада, ни жители Востока не должны навязывать друг другу своих представлений о свободе/демократии/Боге или чем-либо еще.

«…Необходимость в существовании общего критического языка деколонизации требует такой формы универсальности <…> Я называю эту новую форму универсальности “поливалентным, трансмодерным, деколониальным, антисистемным” проектом освобождения. В противовес абстрактным универсалиям евроцентричных эпистемологий, которые растворяют частное в едином <…>. Она вбирает в себя все множественные локальные частности и эпистемологическое разнообразие, включается в борьбу против патриархата, капитализма, колониальности, империализма и евроцентричной современности с позиции разных исторических этических/эпистемологических проектов угнетенных»[4], — почти манифестационным утверждением завершает Гросфогель свой текст.

Итак, «Чемоданы без действия» — это своеобразный отчет или, точнее, записки на полях о попытках Ивана Новикова проникнуть в наиболее для него близкую из экзотических идентичностей колонизированных стран — азиатскую. То, насколько ему это удалось, демонстрирует условно первая работа, представляющая собой два предназначенных для каллиграфии листа рисовой бумаги с едва различимыми иероглифами — скорее, нечто среднее между иероглифом и рисунком, напоминающее водоросли нори — результат тщетных усилий Новикова обучиться древнекитайской письменности. Но в какой-то момент художник уловил сходство этих штудий с абстрактным художественным объектом. Он сравнивает это с первым произведением Марселя Бротарса, которое знаменовало его уход от поэзии. Тогда сорокалетний поэт залил ипсом нераспроданные копии сборника своих стихов и выставил как скульптуру. Таким образом, поэтическое произведение было обращено в пластическое, но, главное, в концептуальное. Изначально Новиков свои иероглифические упражнения не рассматривал как искусство, это было попыткой самого письма, опытом овладения чужим языком. Но поскольку опыт оказался неудачным и результат непригоден по своему прямому назначению — он обращается в чистую визуальность. Иначе — инструмент становится объектом.

Практически напротив изумрудных листов бумаги висят китайские прописи для обучения высокому искусству каллиграфии, а именно — копия свитка великого мастера каллиграфии Ван Сичжи «Предисловие к стихам из Павильона Орхидей». Это главный канонический текст, происходящий из Средневековья. Но восприятие иностранцев отстраняет его и обращает в такую же абстракцию, объект, как и «каллиграфия» Новикова. Впрочем, для современных молодых китайцев эти древние иероглифы не более понятны, поскольку мало похожи на современную, упрощенную китайскую письменность. Обучение по этим средневековым образцам сегодня для них что-то вроде роскошного излишества, как обучение живописи или верховой езде. Овладевшему старой китайской грамотой придется приложить усилие, чтобы найти собеседника в самом Китае. Вплоть до недавнего национального переворота такие архаические виды искусства даже были запрещены, что еще больше способствовало забвению языка, который уже никогда вполне не вернется в обиход. Однако он возвращен в культуру как археологическая диковинка.

some text

Как рассуждает ключевой теоретик культурной гибридности Хоми Баба в тексте «ДиссемиНации»: «…Атавистическое национальное прошлое и его язык архаической принадлежности отодвигают на края настоящее “современной эпохи” национальной культуры, или, выражаясь по-другому, история происходит “вне” центра и ядра. Более конкретно я доказывал, что обращения к национальному прошлому должны также рассматриваться как предшествующее пространство означения, которое “сингуляризует” культурную тотальность нации»[5]. Именно по этому принципу внедрение «немого» (для большей части современных китайцев) текста в пространство функционального современного языка ведет к этой самой сингуляризации и гибридизации даже внутри одной национальной культуры. Последствием оказывается «культурное различие» — еще один термин Хоми Баба[6].

Объекты на выставке Ивана Новикова в том или ином смысле представляют собой примеры языкового различия, поскольку сочетают в себе инородные по отношению друг к другу языковые элементы, обоюдно отчуждающие содержание. Безусловно, больше всего культурное различие проявляет себя не в сочетании атавистического и актуального в одной культуре, а в столкновении разных культур. Отдельная тема на выставке Новикова — миграция, и максимально четко она заявлена в заглавном объекте, давшем название всей выставке. В раскрытый на полу большой чемодан вмонтирован экран с видео, на котором демонстрируется путь по Гонконгу к еврейскому кладбищу. Кладбище появилось в конце XIX века, чему предшествовала долгая борьба еврейской диаспоры за право быть похороненными на территории Гонконга. Отвоеванный для кладбища клочок земли — право на смерть, — стал первым шагом для обретения пространства для жизни, впоследствии не только для евреев. Вокруг кладбища сформировалась небольшая территория, которую обживало местное население третьего сорта — служащие, рабочие, малоимущие.

Видео в чемодане — апогей идеи «чуждого» на выставке. Роль здесь играет и история о «завоевании» земли для захоронения иммигрантов, и сам город — Гонконг как колониальный центр торговли. Документальная манера съемки ручной камерой, буднично запечатлевающая обычный путь через город — передает идею движения, миграции. Смотрящий и сам начинает себя чувствовать в шкуре иностранца, Другого. Пространство, которое фиксирует камера, неуютно и чуждо. Важно и то, что это пространство лишено национальной идентичности и выглядит как типичный спальный район любого другого мегаполиса, — однако какой бы ты ни был национальности, ты оказываешься в нем чужим. Само пространство воспринимается отчужденно и меланхолично. Как кажется, именно об этом пишет Хоми Баба, когда говорит, что «существуют народы, которые высказывают зашифрованный дискурс меланхоликов и мигрантов. Их голос обнаруживает пустоту <…> Утраченный объект запечатляется через тела людей, поскольку он повторяется в молчании, которое высказывает чуждость языка»[7].

Можно сказать, что сам Гонконг уже настолько пропитан культурами разных иммигрантов и культурным различием, что ни для кого не может быть родным, ибо сам является скорбящим по объекту меланхоликом — он принадлежит Другому. «…Миграция похожа на событие во сне, который снится другому. Сознание мигранта пронизано историческими необходимостями, о которых не знает ни он сам, ни те, с кем он сталкивается. Поэтому его жизнь — словно сон другого»[8].

Отсутствие экспликаций на выставке вторит идее миграции, ведь у этих обретенных в путешествии гибридных объектов нет языка в привычном смысле, так же, как нет внешнего референта. Они словно являются частью чужого сна и могут быть «проговорены» только в авторской экскурсии, которая увлекает зрителя вслед за художником в миграцию и в сновидение. В экспозицию вошло еще одно видео — запечатлевающее аналогичное странствие по Гонконгу, но уже без особой цели, и в кадре оказываются «прогулочные» и туристические районы. Оно также снято в стилистике тревел-блогеров, которые стимулируют движение, путешествие, мобильность. Манят погружением в иную культуру, при этом сохраняя эстетику скольжения взгляда, так что окружающую аутентичность мы «читаем» настолько же, насколько старинные китайские иероглифы. Это отражает ту истину, что интегрироваться в чужую культуру полностью невозможно — только в пределах гибридизации.

some text

Инсталляция в центре зала, состоящая из напоминающей дерево вешалки для одежды и осыпавшихся у ее подножия плодов азиатских растений, — аллегория гибридной идентичности. Хотя вешалка гибридна и в буквальном смысле: она произведена японской фирмой, которая в ситуации огромной традиции японского минимализма воспроизводит европейский, а именно скандинавский минимализм. Плоды под «деревом» двух видов: один — растет по берегам рек, и семя, падая в воду, плывет по течению, пока где-нибудь не прибивается; другой же плод, напротив, оседлый, и почва для новых поколений сдобрена перегноем прошлых. Среди плодов стоит миниатюрная мисочка с молоком, в котором плавают популярные в Азии зеленые глазные линзы «ирландская кошечка» (линзы опять же маскируют национальность) — символическое подношение для примирения идентичностей.

Если эта работа является поэтической аллегорией, то две другие — наглядными свидетельствами происходящей гибридизации культур. Одна из них — небольшая наклейка на стене, лейбл южнокорейского и японского бренда одежды и аксессуаров. Это довольно мейнстримный бренд, создающий одежду в стиле хикикомори — японских подростков-отшельников, отказывающихся социализироваться. Так же, как хикикомори стали популярны по всему миру, рисунок, изображающий лицо с азиатскими чертами, выполнен в очевидно европейском стиле, чуждом японской манге, что отражает глобальность явления. Другая работа — тайский перевод японской энциклопедии о российской армии. Текст, как и это должно быть в энциклопедии, достаточно строгий. При этом картинки эротизируют российскую армию. Фигуристые светловолосые большеглазые девушки, нарисованные в стиле манга славянки, в фетишистски облегающей форме иллюстрируют агрессивную внешнюю политику России. В целом книга пропитана духом восхищения и желания как перед милитаризмом, так и перед европеоидной расой. Рассказывая об этом объекте, Новиков отмечает, что все косметические средства в Азии имеют отбеливающий эффект и популярные в Южной Корее пластические операции сплошь направлены на европеизацию внешности. В свою очередь, славянки загорают и наводят стрелки на глазах. Таким образом, обнаруживает себя обоюдное подражание.

Русские подражают китайцам; молодые современные китайцы подражают средневековым китайцам; японцы подражают русским и европейцам — некоторые из конкретных фактов, так или иначе промелькнувших перед нами в рамках одной выставки. Что означает это подражание и что заставляет нас пытаться обратиться зачастую именно в тех, кто нам вроде бы чужд? Определенно внутри каждого частного случая мимикрии европейца не происходит старательной критики собственного евроцентризма и западной эпистемологии, потому работа с чужой культурой осуществляется примерно так же наивно, как она всегда осуществлялась западными философами. Как пишет Алексей Пензин: «Весь этот набор образов и суждений о Востоке основан отнюдь не на возвышенном желании познать другие культуры и отнюдь не только на воле к истине. Это знание — изучение “ориентальных” обществ, их языков и культур — носит одновременно стратегически завоевательный характер»[9]. А Энрике Дуссель отмечал, что «ego cogito» предшествовал европейский «ego conquisto» («завоевываю, [следовательно, существую]»)[10].

Иными словами, в основе процессов гибридизации также лежит желание, идущее сугубо изнутри эпистемы своей культуры. Оно направлено на Другого и носит скрыто-насильственный и завоевательный характер. Как и желание понять, познать, — желание отождествиться есть желание завоевать иное, овладеть им. В случае овладения чужими семиотическими кодами происходит условное заимствование чужих стремлений, к которым отсылают эти коды. Именно об этом пишет Рене Жирар в теории миметического соперничества: «…Человек интенсивно желает — но он сам точно не знает, чего, поскольку он желает бытия — бытия, которого, как ему кажется, сам он лишен и которым обладает, как ему кажется, кто-то другой. Субъект ждет этого другого, чтобы тот сказал ему, чего нужно желать, чтобы обрести это бытие. Если модель, уже, как кажется, одаренная верховным бытием, еще чего-то желает, значит, желаемый объект способен сообщить еще большую полноту бытия. Не словами, а собственным желанием модель указывает субъекту предельно желанный объект»[11].

some text

Как мы уже говорили, сознание мигранта — это сознание меланхолика, утратившего объект — именно поэтому оно легко обращается в сон Другого, заимствуя его желания. Логично, что в чужой стране этим Другим становится ее полноправный житель, представительнации, и попытка подражать ему есть попытка приобщиться к его власти. Мы настолько привыкли к этому процессу, что считаем его естественным и желательным, называя ассимиляцией. Но этот частный пример с иммиграцией является лишь наиболее наглядной иллюстрацией работы желания как такового, ибо «желание принципиально миметично, оно срисовано с образцового желания; оно выбирает тот же объект, что и этот образец»[12].

Собственно, первичен выбор образца, за которым уже далее следует желание, по отношению к которому образец становится соперником выбравшему его субъекту. Каковы отношения между ними? Когда азиат и русский (или европеец) выбирают друг друга в качестве образцов, находясь каждый в своей стране — фактически их ничего не связывает. Когда непосредственное взаимодействие двух субъектов отсутствует, каждый из них склонен воспринимать свое отношение к образцу как уважительное или даже восхищенное. Однако это так только постольку, поскольку отсутствие прямой связи нейтрализует чувство соперничества — оба они условно ничего не делят, а лишь существуют параллельно. Но это не отменяет скрытой агрессии того желания, что заставляет их подражать. Ведь, по сути, оба они являются по отношению друг к другу иммигрантами, покусившимися на чужую территорию. Стоит им обрести контакт, как станет ощутима вероломность и насильственность мимесиса. Психологический фактор, вследствие которого иммигранты почти всегда встречают враждебное отношение[13], объясняется достаточно просто: «Даже поощряя подражание, образец удивлен конкуренцией, в которую с ним вступают. Ученик, кажется ему, его предал; он “вторгся на его территорию”. А ученику кажется, что он осужден и унижен. Он полагает, что его образец считает его недостойным участия в том существовании, которым наслаждается сам»[14].

Попытка иммигрантов имитировать чужую речь порождает пустоту, выявляя непроницаемость языка и его непереводимый остаток. Это следует из самого подражания, которое неотъемлемо влечет за собой культурное различие: «…Сходство символа, заявляющего о себе в разных культурных местоположениях, не должно затемнять того факта, что повторение знака является, в каждой конкретной социальной практике, одновременно разным и различающим»[15]. Так, в жадной попытке стать Другим, субъект отвоевывает себе лишь клочок земли для захоронения на территории чужой культуры.

Примечания

  1. ^ Гросфогель Р. Деколонизация политической экономии и постколониальных исследований: трансмодерность, деколониальное мышление и глобальная колониальность // Неприкосновенный запас 91 (2013).
  2. ^ Там же.
  3. ^ Там же.
  4. ^ Там же.
  5. ^ Баба Х. ДиссемиНация: время, повествование и края современной нации // Синий диван 6 (2005). С. 68–118.
  6. ^ Несколько важных для нас цитат об этом понятии: «Культурное различие обнаруживается там, где “потеря” значения входит, как лезвие, в репрезентацию полноты требований культуры» (С. 106); «Культурное различие возникает из пограничного момента перевода, который Беньямин называет “чуждостью языков”» (С. 108); «“Чуждость” языка — ядро непереводимого, которое выходит за рамки прозрачности передаваемого содержания» (С. 108); «Уничтожение содержания в невидимой, но твердой структуре языкового различия не ведет нас к некоторому общему, формальному признанию функции знака. Несоразмерная мантия языка отчуждает содержание в том смысле, что она лишает его непосредственного доступа к стабильной или целостной референции “вне” него самого — в обществе» (С. 108). Баба Х. ДиссемиНация.
  7. ^ Баба Х. ДиссемиНация. С. 110.
  8. ^ Бергер Дж. Цит. по Баба Х. ДиссемиНация. С. 110. 
  9. ^ Пензин А. Аборигены острова Россия? // OpenSpace.ru, 5 августа 2008, доступно по http://os.colta.ru/art/projects/111/details/2257/. Ссылка приведена по состоянию на 22 января 2018.
  10. ^ Гросфогель Р. Деколонизация политической экономии и постколониальных исследований. 
  11. ^ Жирар Р. Насилие и священное. Перевод с французского Григория Дашевского. М.: Новое литературное обозрение, 2010. С. 192–193.
  12. ^ Жирар Р. Насилие и священное. С. 193. 
  13. ^ Так Хоми Баба описывает положение реального иммигранта в обществе: «Молчаливый Другой жеста и неудавшаяся речь становятся тем, что Фрейд называет “случайным членом стада”, Чужаком, чье безъязыкое присутствие пробуждает архаическое беспокойство и агрессивность, препятствуя поискам объектов нарциссической любви, в которой субъект может вновь открыть самого себя и на которой основывается amour propre группы». Баба Х. ДиссемиНация. С. 112.
  14. ^ Жирар Р. Насилие и священное. С. 193–194.
  15. ^ Баба Х. ДиссемиНация. С. 107.
Поделиться

Статьи из других выпусков

№95 2015

Третье дано? Стратегии «исхода» в эпоху массового художественного производства

Продолжить чтение