Выпуск: №13 1996

Страница художника
Beach PartyПитер Фенд

Художественный журнал №13Художественный журнал
№13

Авторы:

Георгий Литичевский, Тони Негри, Йозеф Бойс, Яннис Кунеллис, Ансельм Кифер, Энцо Кукки, Жан-Франсуа Лиотар, Брацо Димитревич, Мишель Де Серто, Григорий Ревзин, Ирина Кулик, Александр Балашов, Борис Гройс, Эрнст Ван Альфен, Кристиан Болтански, Эрик Тронси, Дитмар Кампер, Питер Фенд, Леонтий Зыбайлов, Гия Ригвава, Никита Алексеев, Анатолий Осмоловский, Анатолий Прохоров, Людмила Бредихина, Ольга Копенкина, Алексей Курбановский, Александр Балашов, Александра Обухова, Владислав Софронов

Авторы:

Георгий Литичевский

Еще совсем недавно казалось, что История — это субстанция искусства. Многие наши старшие современники все еще убеждены, что рассказывать истории — это главная миссия Искусства. Ныне, однако, эти — как, впрочем, и многие другие — истины минувшей эпохи кажутся уже не столь очевидными. Переходное время порождает новое ощущение времени. Можно ли рассказать о прошлом, если мы лишены жизнестроительного проекта будущего? Можно ли подчинить каузальным связям некую череду событий, если наш опыт — это погруженность в перманентное конвульсирующее настоящее? Актуальный опыт оказывается чреватым сомнением: а была ли вообще Всемирная история? «Можем ли мы сегодня продолжать организовывать множество событий, приходящих к нам из человеческого или внечеловеческого мира, рассматривая их относительно Идеи всеобщей истории человечества?» — размышляет классик современной философии (Ж.-Ф. Лиотар. «Послание о всеобщей истории»). Был ли, к примеру, XX век? Или же, как утверждает другой радикальный мыслитель, «то, что принято называть XX столетием, являлось сначала завершением столетия XIX, а затем — началом XXI» (Т. Негри. «Конец XX века»)? Впору задаться вопросом: так ли уж присуще историческое нарративное мышление всей европейской традиции? Не мы ли вменяем ей нашу одержимость повествовательными конструктами? Не есть ли — если обратиться за примером к европейской классике — символическая перенасыщенность «Сада наслаждений» Хиеронимуса Босха лишь «обман зрения»? Лишь факт интерпретационных усилий искусствознания нашего века (М. де Серто. «Сад: Блажь и блаженство Хиеронимуса Босха»)? Не сводится ли, наконец, функция обелиска — этого неотъемлемого мемориального атрибута европейского города — к тому, чтобы на самом деле являть собой «знак, который ничего не значит» (Г. Ревзин. «О смысле обелиска»)? Путь эмансипации личности лежит в освобождении от Истории. Единодушными в этом оказываются и философ, и теоретик культуры, и художники. «История не знает ошибок, поскольку вся история — это ошибка», — провозглашает Брацо Димитревич («Брацо Димитревич: Лувр — моя мастерская, улица — мой музей»). В то время как для французского мастера Кристиана Болтанского, все творчество которого определяется «эффектом холокоста», преодолеть историческое описание — не столько вопрос творческого метода, сколько нравственный долг (Э. ван Альфен. «Кристиан Болтанский: Историография смерти»). Впрочем, отказ от истории оборачивается не только проблемагизацией прошлого и будущего, но и проблематизацией современности («Построим собор»). Отказ от скреп нарратива оборачивается субъективизацией исторического опыта: так, в практике современных музеев стационарные экспозиции сменяются чередой эфемерных выставок (Б. Гройс. «Музей и дифференция»). Всеобщая история распадается на совокупность микроисторий, на совокупность биографий и, более того, автобиографий (Э. Тронси. «Нан Голдин: White Light, Wiite Heart»). На место непрерывности приходят скачки и разрывы, возникают новые задачи: утвердить множество вместо единства, «негэнтропию» вместо смертоносной энтропии (Д. Кампер. «Между симуляцией и негэнтропией»). Освобождение от истории приобщает к первородной целостности бытия («Брацо Димитревич: Лувр — моя мастерская, улица — мой музей»), оно порождает новую индивидуальность — «атеистичную, поскольку он/а может стать богом и его/ее воображение обладает силой, способной покорить вселенную, неотвратимость смерти, защитить и воспроизвести природу и жизнь» (Т. Негри. «Конец XX века»). И все-таки вопреки всему, подспудно история и повествование напоминают нам о своем присутствии. Они неискоренимы, как неискоренима и идеологии, которая неизменно переиначивает прошлое согласно своим целям и интересам: так, на наших глазах новая либеральная идеология переписывает историю искусства (Александр Балашов. «Несуществующее настоящее, или Русское искусство 20 — 30-х годов»). Впрочем, актуальность наррации порождается не только идеологией: она может сохраняться при условии особого мыслительного усилия, за счет напряженкой интерактивности (Л. Зыбайлов. «Фоторазмещение как коммуникация»). Повествование, наконец, сохраняется за счет художественного диалога и со специфическим нарративом масскультуры — комиксом, например (И. Кулик. «Буратино forever»). Итак, История и Повествование разрешаются и возрождаются: размышления современных художников приводят их к выводам, что «имеется безусловная повествовательная способность и потребность в ее периодическом упражнении» и что «художественное повествование может быть зеркалом для того, кто в него смотрится» (Г. Литичевский. «Всемирная история от Гомера до Шпигельмана»).

Поделиться

Продолжить чтение