Выпуск: №11 1996

Рубрика: Страница художника

Лабиринт страстей, или как стать любимой женщиной будущего Президента России

Лабиринт страстей, или как стать любимой женщиной будущего Президента России

Никогда раньше меня не интересовала политика. Образ политика был далек и несексуален. А сейчас политики стали популярнее, чем звезды кино. И, глядя в голубой экран на эти прекрасные и мужественные лица, невольно думаешь: вот он — Идеал!

Грезы о том, чтобы стать любимой женщиной будущего президента, закрались в мою душу. Осознав, что единственный путь познакомиться со своим идеалом — это прийти в политику и под любым предлогом войти в личный контакт, я, будучи художником, заручилась поддержкой «Художественного журнала», назвавшись его корреспондентом и выбив аккредитацию на всю предвыборную кампанию.

Первым был генерал Лебедь. Он мужчина яркий и солидный, с возбуждающе мужественным голосом. Зная время намеченной пресс-конференции с ним, я долго предвкушала свидание... Я верила в то, что он оценит мою яркую индивидуальность, самобытную творческую натуру. И вот 13 марта в 11.00 я вошла в Актовый зал Дома журналистов. Мощным рывком я прорвалась через цепь щелкающих камер и срывающимся от волнения голосом выкрикнула:

— Алена Мартынова. «Художественный журнал. Я хочу знать ваше отношение к современному искусству. Многие ваши конкуренты грозятся по приходе к власти радикальных художников изолировать от общества, сажать в психиатрические больницы, стрелять... Грубым басом он перебил меня:

— Повторите название журнала.

— «Художественный журнал». «XЖ». (Хохот в зале, выкрики: У них есть и «X» и «Ж» и т. д.) Оскорбленная в лучших чувствах, краснея до слез, я все-таки выкрикнула:

— Интересует ли вас вообще современное искусство, в частности московский концептуализм, искусство перформанса и другие авангардные направления?! — В глазах у меня все плыло.

Раскатистым басом Лебедь ответил:

— Впервые узнали о том, как родители начали ругать своих детей, относится ко времени Платона. 2400 лет тому назад. С тех пор их все ругали, ругали, и странно одно: из все более худших детей вырастали все более лучшие родители. Каждой эпохе, каждому времени присуще свое искусство. По-моему, это объективный процесс.

Он даже не взглянул на меня. В последней попытке обратить на себя внимание я выпалила:

— Так вы его не отрицаете? Не повернув головы, он отвечал:

— Я не отрицаю, не отрицаю. Я не претендую на то, что все знаю, но я против того, чтобы запрещать. Никаким запретительством голым его не запретить, и, чтобы сажать кого-то, я категорически против.

Особенно за искусство. Я, конечно, была рада за то, что искусство вне опасности, но все надежды на чудо счастья и любви рассеялись как дым. Я окончательно поняла, что генерал Лебедь никогда не полюбит меня. После конференции я гордо вышла из зала, но горькие, тщательно скрываемые рыдания душили меня.

Но настал наконец день, когда солнце снова стало радовать меня. И новой надеждой наполнилось сердце. И я посмела полюбить другого прекрасного мужчину. Это был Михаил Сергеевич Горбачев. Когда-то давно мне, еще юной и полной энергии женщине, его образ помог выжить в трудные дни лишений. Не имея средств к существованию, я зарабатывала росписью матрешек на Арбате, а самой популярной матрешкой был образ Михаила Сергеевича. Согретая воспоминаниями былого, я шла на судьбоносную встречу, состоявшуюся в последних числах марта. Я была вооружена и очень опасна — в сумке у меня лежал диктофон, взятый из редакции, и «Художественный журнал №8» где была статья о том, как я брею лобок. Даже опоздав на конференцию, я не растерялась — как вихрь ворвалась в Мраморный зал, набитый битком напряженными журналистами. Едва дождавшись своей очереди, я, глядя на него сияющими нежностью и безграничной любовью глазами, спросила: «Как вы относитесь к современному искусству? Собираетесь ли давать какие-то дотации на современное искусство? В частности, на концептуализм? Не собираетесь ли ужесточить цензуру? Не ожидается ли репрессий по отношению к радикалам?», — хотя на самом деле хотела сказать совсем другое. Прочитав все в моих глазах и немного удивившись несоответствию слов взгляду, Михаил Сергеевич на мгновение стал серьезным и сказал: «Ну, бульдозеров не будет. Во всяком случае бульдозеров не будет». Казалось бы — все, но я чувствовала, что нет, сердце, готовое вырваться из груди, подсказывало мне, что рано уходить. И оно не обмануло меня. Момент настал. Михаил Сергеевич сказал что-то о рукопожатиях, и я вскрикнула: «Пожмите мне руку!» — и рванулась к нему. Изумленный моей внезапной смелостью и сияющий, он протянул мне свою мягкую и чистую руку. Слезы счастья навернулись мне на глаза, и, смутившись, я выбежала из зала. Только много позже, на улице, я мучительно раскаялась в своем малодушном побеге. Но было поздно. Тут я поняла, что упустила свой единственный шанс стать счастливой.

Постепенно приходя в себя, стараясь не оглядываться назад, я пыталась ухватиться за все соломинки, брошенные мне судьбой в бурном океане жизни.

Ельцин сразу отпадал, потому что он уже президент, а, как писала поэтесса Цветаева, «победивший не поэт». Жириновский сначала вдохновил меня. Я даже стала готовиться к встрече, но передумала по одной простой причине — Владимир Вольфович слишком избалован любовью женщин и девушек.

Явлинский тоже сразу исключался: его все знают в галереях, а я все-таки художник и галереи — место, где я работаю. Роман на рабочем месте — это пошло. Осталась одна-единственная подходящая мне кандидатура — Геннадий Андреевич Зюганов, — личность незаурядная, сильная, властная, и на выборах в Думу больше всех голосов набрал.

Зная нелюбовь коммунистов к радикальным художникам и обещанные мельком репрессии, я очень боялась. Но случай вывел меня на людей, согласившихся помочь (по известным причинам не могу назвать их имен).

Очень нервничая, пятого апреля, вооруженная альбомом для зарисовок и карандашами, в назначенный час я появилась в Государственной Думе.

Все время заседания я старалась разглядеть лицо, возможно, будущего президента. Попытки набросать в альбом портрет Геннадия Андреевича ни к чему не привели, но, несмотря на это, я все равно почувствовала тепло и уважение к этому впечатляющему человеку.

Несмотря на страх за современное искусство, который все-таки не смогла подавить, я чувствовала, что могла бы полюбить этого человека. Один знакомый комсомольский лидер даже передал на подпись Геннадию Андреевичу мой экземпляр книжечки Проханова Зюганов. Он подписал ее с сердечностью, назвав меня Леной. Я бросилась к нему, но меня остановили, просилась написать портрет, но вежливо пообещали, потом отказали. Не проявил ко мне интереса товарищ Зюганов. Это был крах иллюзий. Из этого всего я сделала вывод, что политики — черствые люди, не способные на высокую любовь. Это был жестокий удар, нанесенный моим самым сокровенным чувствам. Я была не в силах оправиться от этого потрясения, и страшная, как ночной кошмар, мысль пришла ко мне — убить!!! Убить того, кто взойдет на престол без меня.

 

Пылающая жаждой мщения и искренне напуганная Алена Мартынова

Поделиться

Статьи из других выпусков

Продолжить чтение