Выпуск: №85 2012

Рубрика: Тенденции

«Записки Иа»

«Записки Иа»

Богдан Мамонов, Арсений Жиляев. «Школа свободы», 2012. Фото Д. Домашева

Богдан Мамонов. Родился в 1964 году в Москве. Художник, критик, куратор. Живет в Москве.

— Умный!.. — сказал Иа с презрением, изо всех сил наступив копытом на свои три палочки.
— Образование!.. — с горечью сказал Иа, прыгая на своих палочках (их стало уже шесть).
— Что такое наука? — спросил Иа, лягая палочки (их было уже двенадцать), так что они взлетели в воздух.
— Какой-то Кролик все это знает. Ха!..
А.А. Милн. Винни Пух и все-все-все

some text
Богдан Мамонов, Арсений Жиляев. «Школа свободы», 2012.
Фото Д. Домашева

Апокалиптизм — верный признак разлагающейся общественной субстанции. Человеческое сознание, видимо, устроено таким образом, что конец привычной модели, хоть экономической, хоть политической, ну и как следствие эстетической, воспринимается как крушение мироздания. Может быть, верно, что у каждой эпохи свой апокалипсис.

Конец света сегодня — тренд, и проявляется это на совершенно разных уровнях. Мысль о нем актуализируется и в массовой культуре — этой подлинной религии современности. Апокалиптизм — один из самых ходовых идеологических товаров. Пророчества о близком конце можно услышать в самых, казалось бы, неожиданных местах. Так, например, на международном форуме «Искусство и реальность» (Петербург, ноябрь 2011) в «заглавных» речах организаторов навязчиво звучала тема апокалипсиса. В Киеве же не так давно прошла биеннале с многозначительным названием «Лучшие времена, худшие времена. Возрождение и Апокалипсис в современном искусстве».

И в самом деле, сегодня на наших глазах происходит распад базовых культурных моделей и механизмов, определявших собой духовный и материальный облик цивилизации на протяжении последнего столетия. Возможно, отчаяние и пессимизм, охватывающие многих наших современников, связаны еще и с относительной краткостью, быстротечностью проекта, который мы могли бы определить как модернистский.

В предыдущих статьях я не раз подробно излагал мысль о конце современного искусства как исторического проекта. Нет смысла повторять очевидное, тем более, что в своих прогнозах я далеко не одинок. Разумеется, мне не раз приходилось ставить вопрос, не поддаюсь ли я сам псевдоинтеллектуальной истерии апокалипсиса и не связан ли мой скепсис относительно будущего современного искусства с трансформацией художественных систем, в которых многие (и, увы, я сам в том числе) не могут найти свое место. Возможно, эта позиция отрицания связана с ощуще- нием надвигающейся старости, когда с неизбежностью приходит мысль о «правильности» именно той модели, которой ты сам пользовался и которая представляется незыблемой исключительно в силу субъективных причин.

Но с другой стороны, было бы интеллектуальной нечестностью свести эти рассуждения к простой зависимости от личных переживаний, отбросить само понятие «судьбы» в его античном понимании как данности, определяющей бытие личности во всем ее многообразии. И оставаясь художником даже в те годы, когда я практически отказался от продуцирования художественных объектов или жестов, я не мог и не могу не думать о судьбе искусства как о неотъемлемой части собственной судьбы.

Так каким же образом и в каких формах будет возможно существование искусства в наступающую эпоху? Ведь объективность требует признать, что разложение старых институтов и культурных моделей происходит на фоне мощного роста новых, до сих пор не вполне понятных, но, очевидно, других миров. Способность искусства конкурировать с этими мирами или хотя бы полноценно обслуживать их обитателей представляется весьма проблематичной — во всяком случае, если мы говорим об искусстве в его модернистском (или постмодернистском) изводе. В чем, собственно, проявляется разложение модернистского мира, а, следовательно, и модернистских художественных практик? Только осознав это, можно понять, как должны измениться художники, если они хотят оставаться верными событию искусства.

Если принять за исходное положение, что модернизм никогда не был чисто эстетическим проектом, но также рассматривался своими создателями как проект революционного преображения мира, если сам триумф формы был лишь проекцией трансформации экономического, политического и социального бытия, то очевидно, что сердце этого проекта находилось в сфере публичного пространства. Так что разложение модернизма есть не что иное, как разложение самого этого пространства, его крах, который, может быть, куда больше, чем все остальное, указывает нам на мрачные перспективы развития цивилизации.

some text
Богдан Мамонов. «На машине времени в древнюю Русь», 2011. Фото А. Забрина

Динамика центробежного движения в публичном пространстве отчетливо указывает на стремительный распад общества, атомизацию его членов и маргинализацию общественных институтов. Если спроецировать этот кризис публичного на сферу культуры, то и там мы увидим те же процессы, отличающиеся разве что еще большей выпуклостью. Обратившись к периодам скачкообразных взлетов в истории современного искусства, легко обнаружить, что они характеризовались энергичным стиранием границ между различными культурными формами. Живопись, музыка, поэзия, театр, словно ощутив тесноту собственных границ, разрушали преграды и объединялись в общем фестивальном движении, в некоем оргиастическом перформансе, тем самым словно указывая вектор развития новой культуры, претендующей навсегда разорвать границу между искусством и жизнью.

Так было в 20-е годы в России и Германии, в 60-е — в Америке и Франции и в конце 80-х — в летящей в пропасть Советской империи. И, напротив, кризис идеологии современного искусства, может быть, ни в чем так ярко себя не проявляет, как в добровольной самоизоляции художников, предпринимающих довольно жалкие попытки очертить хотя бы границы собственного языка. Но и здесь они оказываются бессильны: сегодня мы уже не вправе говорить о гомогенном поле искусства, и только сама художественная система (надо сказать, достаточно крепко сконструированная во второй половине XX века) продолжает с трудом удерживать современное искусство от окончательного распада на множество мелких сект и «секций».

Не случилось ли то же самое в свое время со спортом? Из источника силы и здоровья он превратился в коммерческий инструмент, способствующий лишь физическому изнашиванию тел профессиональных спортсменов. И не произошло ли то же самое с западной церковью? Единожды допустив раскол, она запустила необратимый процесс, породивший и порождающий все новые и новые общины, замкнутые в своей идентичности. Впрочем, есть и более близкие нам примеры: искусство в Советском Союзе было, как известно, поделено на «секции», каждая из которых представляла особый мир со своими собственными иерархиями, выставкомами, закупочными комиссиями, мастерскими. Так, смерть одного из членов Союза художников влекла за собой передачу его мастерской алчущему коллеге — но только если он принадлежал к той же секции. Так же среди членов разных секций были поделены и привилегии: монументалисты получали больше, чем живописцы, а те больше, чем графики, но, с другой стороны, в графических секциях, которые, в свою очередь, делились на «книжников», «станковистов» и «эстампников», было меньше идеологического давления, больше свободы и т.д.

Более того, живой реликт этой системы по-прежнему существует, самовоспроизводится и по-своему даже процветает благодаря государственной культурной политике. Нам, может быть, нет никакого дела до жизни этих институтов и художников, по-прежнему занимающих мастерские на Масловке или Фрунзенской набережной. Вероятно, нам покажутся нелепыми и смешными формы или идеологии, с которыми они работают. Их полная оторванность от реальности может кого-то шокировать. Но следует помнить, что та же участь, возможно, ожидает и современное искусство, постепенно дрейфующее в сторону окончательного оформления в государственный институт, или, лучше сказать, отстойник, на жалкое существование которого у власти вполне хватит средств.

some text
Богдан Мамонов. «На машине времени в древнюю Русь», 2011. Фото А. Забрина

Покойный ныне Пригов, кажется, с присущей ему мрачной проницательностью констатировал: пора устраивать отдельные выставки для представителей разных моделей современного искусства. В самом деле, новейшие биеннале — это почти что супермаркет, где фланирующая публика встречает полный ассортимент того, что может предложить ей художественное производство: видео, инсталляции, видеоинсталляции, фотографии, скульптуры, объекты, саунд-арт и the last but not least, обязательная программа — современная (и не очень) живопись, которая, как свадебный генерал, занимает небольшое, но почетное место на любой выставке современного искусства.

Как возможно понимание, выявление смысла в этом грандиозном арт-супермаркете? Как сопоставить в сознании Марлен Дюма и Нам Джун Пайка? Как выйти за пределы поля тотального потребления, если само современное искусство уже почти стало его символом? На эти вопросы нет ответов. Или все-таки есть?

***

Как известно, существует две основные модели развития общества (их, собственно, и может быть только две). Первая, назовем ее условно прогрессивная, — предполагает веру в постепенное, но неуклонное развитие человечества и человека, оптимизацию экономических процессов на базе совершенствования техники, гуманизацию институций, включая само государство, всеобщее просвещение — словом, все то, что было заявлено в коммунистической утопии и что сегодня мы, по сути, наблюдаем в посткапиталистической, или, если угодно, глобалистской, идеологии. Вторую модель, которую возводят, как правило, к христианству и которая особенно пышно расцветает в различных христианских сектах, следует обозначить как апокалиптическую. Впрочем, здесь позволю себе оговорку: Апокалипсис как текст и как проблематика, вопреки распространенному мнению, никогда не представлял для серьезного богословия центральной темы. В базовых текстах — Евангелии и особенно посланиях, «концу света» не уделяется вообще или уделяется очень мало внимания. Сам знаменитый текст, приписываемый Иоанну Богослову и венчающий собой Новый Завет, занимает среди канонических текстов почти что маргинальное положение. Косвенным подтверждением настороженного отношения Церкви к «Откровению» служит тот факт, что Апокалипсис никогда не читается в ходе богослужения. Центральным пунктом христианской мысли является эсхатологизм, а это все-таки нечто иное, чем жизнь в ожидании глобальной катастрофы.

Наша эпоха парадоксальна именно тем, что две генеральные версии будущего — прогрессивная и апокалиптическая — вдруг как бы слились и начинают дублировать друг друга: сторонники скорого конца света не отрицают невиданного технического прогресса, но именно в нем и видят причину грядущего Армагеддона. Электронные документы, всеобщая «чипизация» населения, дети-роботы, электронные женщины, способные не только стонать, но и произносить фразы типа «дорогой, ты уже выбросил мусор?», а также протезы, насыщенные разнообразными гаджетами, — все это отнюдь не плоды дурного литературного творчества, а часть нашей реальности, хотя и не определяющая.

Усиление апокалиптических настроений на фоне очевидного технологического прорыва связано, на мой взгляд, с иным фактором. Сегодня мы переживаем, возможно, одну из крупнейших революций в истории человечества. Сопоставить с ней можно разве что переход от Средневековья к Возрождению. И уж, конечно, ни в какое сравнение с ней не идут так называемые «Великие» революции — ни французская, ни русская. Если мы и не в состоянии оценить всю глубину революционных изменений, всю сокрушительность последствий этой новой революции, то лишь потому, что сами находимся в ее эпицентре и, следовательно, не имеем никакой возможности наблюдать это явление во всей его полноте и грандиозности. Наверное, никогда ранее не было столь очевидно, что сильнее всего на нашу жизнь влияет информация, способ ее трансляции и то, кто ей распоряжается. Сегодняшняя революция — это не смена социального строя, а смена носителя информации и способа ее потребления.

Изобретение Гуттенберга сделало книгу доступной. Монополии на знание, находившееся в ведении Церкви и правящей элиты, был положен конец. Информация стала доступной, вследствие чего мы получили научный прогресс, открытие новых территорий и, что чрезвычайно важно, возникновение протестантизма, невозможного без распространения книжного знания. Сегодня человечество переживает нечто похожее, но вместе с тем более радикальное. Завершается эпоха книги, тождественная всей христианской и постхристианской истории. И несмотря на то, что меняется лишь внешний способ передачи текста, надо признать: книга как краеугольный камень культуры навсегда теряет свое значение. Ведь книга — это не просто текст, ее суть в уникальном соединении формы и содержания.

Сегодня книжный рынок перенасыщен, и чтобы привлечь внимание читателей, авторам приходится становиться все более изобретательными и изощренными. Книга перестает быть ценной сама по себе и постепенно превращается в дорогой коллекционный артефакт. Она снова перестает быть демократичной, и это — убедительное доказательство ее конца.

Повторяю: книга не просто один из множества культурных феноменов эры, ведущей свое начало от Рождества Христова, она — фундамент культуры. Например, ее связь с живописью, на первый взгляд не очевидная, на самом деле фундаментальна. Икона и фреска, эти предтечи станкового искусства Нового времени, первоначально являли собой производную от библейского текста. Неслучайно религиозное искусство порой воспринималось как «Библия для неграмотных». Иными словами, изобразительность Нового времени первоначально не имела автономного статуса, а вытекала из текста Священного Писания. Но и Библия в христианской культуре — это, в свою очередь, не просто книга, но прообраз книги как таковой. Не стоит забывать и то, что протестантская доктрина (лежащая в самом основании капитализма), отказавшись от предания, иконопочитания, таинств, сохранила веру в фундаментальное значение Библии как единственного основания христианства.

Таким образом, конец книги как основного носителя информации означает необратимые изменения в самой культуре. И апокалиптические настроения, которыми охвачена сегодняшняя культура, — лишь симптом, подтверждающий основной диагноз. Здесь мы снова возвращаемся к вопросу, как это отразится на искусстве и останется ли вообще для него место. Представляется, что мы стоим на пороге времени, когда вопрос о пересмотре самого понятия «искусство» вновь становится актуальным. Следует учесть, что, несмотря на то, что сегодня все процессы невероятно ускорились, переход от старой культурной формации к новой, свойства и границы которой нам пока неизвестны, может оказаться сравнительно долгим. Это продолжительность обусловлена как раз тем, что сами люди, испытывая чувство катастрофичности в связи с гибелью многих привычных культурных моделей и привычных отношений, всячески тормозят процесс обновления.

some text
Богдан Мамонов, Арсений Жиляев. «Школа свободы», 2012.
Фото Д. Домашева

Их можно понять, ведь сложно отделаться от чувства, что глобальные культурные изменения неизбежно повлекут за собой и трансформацию человека как вида. Косвенные свидетельства таких трансформаций налицо. Например, в Австралии официально признано существование «третьего пола» — реальность, которую невозможно было помыслить каких-нибудь пятьдесят лет назад. Большим успехом на международной выставке Экспо-2010 в Шанхае пользовалась российская программа «Форсайт. Детство 2030», которая вполне серьезно прогнозирует появление в обозримом будущем детей-роботов. Фундаменталистские сообщества активно муссируют тему всеобщей «чипизации». Но даже делая скидку на известную долю параноидальности, присущей образу мысли этих групп, нельзя не признать, что тотальное господство техники несет вполне реальную опасность для человеческой свободы.

В этих условиях искусство может обрести совершенно новую роль, противоположную той, которая определяла искусство ХХ века, изначально рассматривавшее себя как передовой край прогресса, инновации, как знамя новой эпохи. В последние десятилетия искусство стало заметно отставать, а все его попытки прикинуться квазисоциологической, квазиполитической или квазинаучной деятельностью неизбежно оканчивались провалом. Вместе с тем искусство как никакая другая деятельность может служить «тормозом» прогресса, а сегодня это необходимо, по-видимому, больше, чем когда-либо. Однако встает вопрос о территории, на которой должно происходить становление подобных художественных практик. Официальные институции, как рыночные (галереи), так и некоммерческие, мало подходят для этих целей, поскольку тесно связаны с господствующей системой, зависят от нее, а значит должны бесконечно воспроизводить миф о единстве искусства и прогресса.

Скорее, речь может идти о неформальных «сетевых» сообществах, создающихся на основе обычных человеческих чувств и отношений: любви, дружбы, общего дела или какого-то увлечения. Именно о таких сообществах я писал в одном из предыдущих номеров «ХЖ», рассказывая о последней Пражской триеннале, получившей название «На досуге». В такого рода «общинах» главным продуктом, по-видимому, будут не столько произведения, сколько сами отношения. Проблематичность позиции этих «общин» связана с одним фатальным обстоятельством: до тех пор, пока они не ставят задачей осмысление собственного бытия как художественной практики, а затем и его репрезентацию (а это возможно лишь внутри существующей арт-системы), до тех пор их деятельность не может быть воспринята в категориях искусства. Если же, как часто и происходит, они найдут способ репрезентации своих внутригрупповых отношений, им грозит превращение в еще один сегмент интернационального художественного калейдоскопа, а значит, их собственное бытие утратит уникальность.

С другой стороны, именно эта стратегия становится сегодня господствующей, и опасности, подстерегающие подобного рода коллективные практики со стороны системы, вполне очевидны. Как пишет Ален Бадью в работе «Апостол Павел и обоснование универсализма», здесь «имеет место процесс фрагментации закрытых идентичностей и формирования культуралистской и релятивистской идеологии, сопровождающей эту фрагментацию». В самом деле, всякое творение идентичности, а именно это и есть главный продукт «общины», создает новую фигуру, которая начинает работать как объект рыночных инвестиций. И с этой точки зрения, продолжает Бадью, «нет ничего притягательнее, ничего выгоднее для изобретения новых фигур монетарной гомогенности, чем сообщество и его (или их) территории. Чтобы эквивалентность стала процессом, требуется видимость неэквивалентности. Какое будущее для меркантильных инвестиций! Какое многообразие общин с их притязаниями, заявляющих о своей культурной особенности и выступающих в защиту прав, — женщин, гомосексуалистов, инвалидов, арабов! И бесконечные комбинации проповедей. Нефы-гомосексуалисты, сербы-инвалиды, католики-педофилы, исламисты умеренного толка, женатые священники, молодые менеджеры-экологисты, покорные безработные, юные старики! Всякий раз новый социальный образ предполагает новые товары, специализированные магазины, соответствующие коммерческие центры, «свободные» радиостанции, рекламные сети...». Таким образом, мы вряд ли можем утверждать, что возникновение новых территорий творческой жизни, независимо от того, смогут они позиционировать себя в качестве факта художественной реальности или нет, способны радикально повлиять на существующую ситуацию. Как и 2012 лет назад мы стоим перед необходимостью нового обоснования универсализма, способного вывести нас как за пределы личных мирков, так и за пределы капиталистической тотальности.

А для этого нам самим надо стать искусством, или лучше сказать — превратить в искусство собственное существование.

Поделиться

Статьи из других выпусков

№93 2015

Мифология лица: публичная сфера, диссидентство и политическое искусство

Продолжить чтение