Политика-как-вещь vs политика-как-структура

25.3.2021–6.6.2021
«Каждый день. Искусство. Солидарность. Сопротивление»
Киев, Мистецький Арсенал

— Кто у вас главный?
— Это структура человеческого мышления
«Страховщик» (реж. Габе Ибаньес), 2014

Весной 2021 года в Киеве в Мистецьком Арсенале прошла выставка «Каждый день. Искусство. Солидарность. Сопротивление», в которой приняли участие 90 художников из Беларуси, Украины, России, Германии. Организаторами выставки выступили 6 кураторов — Алексей Борисёнок, Андрей Дурейко, Марина Напрушкина, Антонина Стебур, Максим Тыминько, Сергей Шабохин¹. Одна из важных концепций выставки — апелляция к метафоре сетей и тех социальных атрибутов, которые сопровождают их формирование: солидарность, горизонтальность, нивелирование жестких репрессивных иерархий, наличие узловых структур и пересечений, а также изменчивость и непредсказуемость.

Один из ключевых терминов созданного кураторами для выставки глоссария — «(Не)возможность языка»: происходящие в Беларуси и мире процессы, формируемая новая политическая реальность и общественные среды требуют нового языка описания, который обнаруживает в себе поэтику регистрируемых изменений, эмансипаторный потенциал, возможность высвободиться из-под гнета иерархий и репрессивных структур, как единственно возможных соединений агентов, а также обнаружить стыки и смычки последующих трансформаций как социально-политических, инфраструктурных, так и пространственно-временных.

Трудно избежать соблазна сузить исследовательский фокус экспозиции до границ протестов в Беларуси в 2020–2021 годах, они являются узловым моментом, хотя концептуально выставка отсылает зрителя к гораздо более широкому контексту, где мы сталкиваемся с важными и сложными вопросами: как возможна солидарность, как в дальнейшем мы будем понимать политическое, как будут строиться структуры политического участия?

Одним из объектов экспозиции, работающим с категорией политического, является работа Марины Напрушкиной «Платформа», чье значение в публичном пространстве способно изменяться, исходя из контекста. В терминологии Марка Оже² существует категория не-места — нейтрального, отчужденного пространства, объекта, с которым субъекты не устанавливают связи, не наделяют их характеристиками освоенного места, они остаются просто ориентирами, пустыми «этикетками» города. «Платформа» является метафорой такого чужого для всех объекта среды, имитирующего собственную коммуникативность. С одной стороны, платформа, трибуна, в сущности не нужна властной вертикали: пропаганда, идеология скорее выступают элементами принуждения, избыточными инструментами для власти, ловушкой или уловкой глобализации. Субъекты общества также не взаимодействуют с ней, не ассоциируют с местом диалога, реализации прав и свобод. С другой стороны, это выхваченное световым пятном пространство существует, с ним можно взаимодействовать, его можно вернуть в публичное поле, реализовать его коммуникативную функцию. «Платформа» как вычищенный, стерильный объект в любой момент может обрести статус разомкнутого пространства благодаря свободному взаимодействию субъектов.

Сама экспозиция выстроена по принципу открытой незавершенной структуры, вхождение в которую и определение ее статуса зависят от наблюдателя. Открытость и незавершенность являются принципиальными характеристиками созданной средствами искусства среды, которая исключает диктат линейного входа-выхода, одного видения, одной интерпретации, одного метанарратива, предъявляя таким образом возможность, во-первых, зрителям и участникам осуществлять де/реконструкцию и говорить из разных дискурсов и точек пересечения, во-вторых, взаимодействовать с пространством и смыслами, приводить в движение созданные структуры, быть живой частью, принадлежать совершающемуся повествованию.

Возвращение агентности наблюдателю, его вовлечение в событие выставочного пространства достигается еще и с помощью экспонирования уличного «протестного искусства», работ, возникших спонтанно, которые отражают отношение людей к происходящим событиям. Помещение объектов, созданных за пределами профессионального художественного сообщества, размыкает пространство экспертных групп, создает более широкий контекст высказываний, задает координаты, при которых язык и инструментарий искусства циркулируют в широком публичном, полилогичном пространстве, становятся способом коммуникации, обмена, сопротивления, солидарности для большого количества акторов.

Такая разомкнутость или расщепленность целого, замкнутого, самодостаточного, интервенция нас самих, любого иного агента в экспозицию приводит к его гибридизации, где наше восприятие — это точка трансформации, нового перевода из одной системы языка в другую, новый принцип связи акторов, а не организованная, заранее выстроенная модель. Любая универсальность обречена на провал, т.к. представляет собой диктат фиксированного набора идентичностей, четких заданных границ, координат и схем действия, профессионализации подходов, которые со временем деградируют и распадаются. Универсализация в конечном итоге превращается в негативность, в которой работают машины исключения: нация, сыграв роль ключа к освобождению от гнета империи, сама становится капсулой автоколонизации, политика, получив статус профессиональной деятельности, превращается в производство идеологии, трибуна, приспособленная для одной фигуры – в мавзолей языка.

Группы, свободные агенты формируют запрос на выстраивание горизонтальной солидарности и нестабильных сетей, мобильных и эффективных механизмов решения задач. Формируемые и распадающиеся ассоциации соотносятся с пониманием политики-как-структуры: они действуют свободно, локально, откликаясь на этические призывы, создают хрупкие связи, в противовес государственной тотальности, которая овеществляет политическое, присваивает его и подчиняет интересам замкнутой профессиональной группы, заключает его в тиски протокола. Государство как кристаллизованная тотальность с конечным набором значений не способно признать свою уязвимость и перестроить свои институты или распределить функции из центра. Напротив, государственная маши��ер��я осуществляет миграцию из поля социального гаранта в агрессора и агрегатора при первой же угрозе, действует традиционными методами в изменившихся условиях.

Бруно Латур пишет о необходимости отказа от тотальностей, от общества и перехода к ассоциациям, в которых только и возможна политика. «Разве не очевидно, что только пучок слабых связей, сконструированных, искусственных, для чего-то предназначенных, ответственных и удивительных — единственный способ увидеть какую-то борьбу?»³. И далее: «... действие возможно только на той территории, которая была открыта, сделана плоской, сокращена в размере до места, где циркулируют внутри маленьких каналов форматы, структуры, глобализация и тотальности и где для любого применения нужна опора на массы скрытых потенциальностей»⁴. «Плоская» территория политического, открытое пространство взаимодействия вне иерархических структур, выстраивание сетей взаимодействия — это горизонт утопического будущего, в котором мы нуждаемся. Задача заключается в том, чтобы выявить принцип связи, конфигурацию сети, чтобы акторы имели возможность действовать свободно, стать точкой отсчета.

Таким образом, политика разомкнутая, политика-как-структура — это действие, циркуляция, реконфигурация, тип связей между разрозненными, свободными акторами. Это такой принцип архитектуры, который включает в себя различные системы и агенты: человеческие, природные, технические. Не существует одной замкнутой области, над которой возможно было бы пригвоздить ярлык «Здесь свершается политическое», т.к. это сам принцип организации любых ассоциаций, в которые включаются самостоятельно любые агенты, образуя хрупкие, нестабильные, «мерцающие» группы. В работе Максима Тыминько «Как долго ты можешь смотреть на 250.000 квадратных клеток, меняющих свой цвет?» воспроизводится принцип образования неустойчивых, непредсказуемых ассоциаций из светящихся точек, которые «включаются» и «выключаются» в зависимости от состояния своих «соседей»⁵. Таким образом, образуется бесконечное количество последовательностей и связей, причудливо соединяющихся в кластеры по принципу живых организмов, способных принимать любые формы и существовать в сети взаимодействия с такими же, равными себе, свободными клетками. Это прекрасная метафора того, как субъекты способны образовывать цепи и связи солидарности благодаря производимому жесту другого, его готовности к солидаризации и разделенному социальному доверию.

Кейс белорусских протестов является одним из примеров того, как участники формируют потребность и аккумулируют ресурс к горизонтальной сетевой самоорганизации. Взаимодействие людей через социальные сети, принципиальная децентрация, отсутствие лидеров у возникших инициатив и различных инструментов взаимопомощи стало прототипом того, как могут быть сформированы и действовать инфраструктуры заботы, сети солидарности, способные перестроить всю архитектуру монолитной, как кажется, вертикали власти. Так, в работе Надежды Саяпиной «Кукольный домик», которая описывает ее личный опыт и опыт ее сокамерниц пребывания в СИЗО на Окрестина и в Жодино, отображается этот процесс выстраивания хрупкой архитектуры заботы внутри обесчеловеченного изолированного пространства тюрьмы. В условиях тоталитарной вертикали институты и публичные пространства отчуждены как от самой власти, которая нуждается в них лишь как в ширме, подчиняясь требованию глобализации, так и от субъектов, которые не в состоянии заполнить эти пространства своими смыслами и связями. В тюрьме узники все: и надзиратели, и заключенные. Она сама по себе является свершающейся негативной заботой власти, в терминах Мишеля Фуко, представляя собой институт принуждения к исправлению, ресоциализации, контролю и подчинению. Но в тот момент, когда узники пытаются связаться друг с другом, исходя из принципа позитивной заботы, они преобразуют это пространство, приращивая его к своей цепочке, делая его частью возникшей ассоциации, меняя его внутреннюю динамику и предназначение. Таким образом, забота, любовь становятся политическими принципами, «тихими» тактиками сопротивления, которые участвуют в разрушении логики узурпации.

Коллективы нуждаются в пересборке, реконфигурации как архитектуры взаимодействия, так и языка описания того, как они образуются, действуют и сообщаются; необходим поиск новой оптики и языка описания происходящих трансформаций. Частью этого поиска является процесс размыкания замкнутых пространств: политических, социальных, экономических, художественных, гармоничных, универсальных, иных других.

Политика-как-вещь является замкнутой, кристаллизованной, овеществленной областью профессионального интереса с отработанной машинерией власти. Для актора, наблюдающего извне, за пределами отстроенных процессов, этот часовой механизм представляется запутанным, отстраненным, уделом политических элит, где «обывателю», «обычному человеку» находится место в качестве предметной среды: он обладает определенным набором идентичностей, количественными и качественными характеристиками. Он учитывается, делегирует, но не совершает, не действует, не коммуницирует, т.к. не обладает специфическим набором компетенций.

Когда идет речь о возвращении агентности, фактически — об апроприации объектов, пространств, инструментов, идентичностей, связей, то имеется в виду, что агентностью обладают все объекты сред. Когда зритель осуществляет движение внутри экспозиционного пространства, в это движение включаются все экспонаты, выстраивая каждый раз новую архитектуру повествования. Только в таком понимании возможна горизонтальность, солидарность, новая коммуникация, разомкнутость, когда происходит включение всех агентов в структурные связи, фактически — экологизация политического, задание координат политики-как-структуры.